паук? — брезгливо морщится Любаша. — Решила завести домашнего питомца?
— Не-а. Просто у каждого свои методы воспитания, — ухмыляюсь я. — А этот джентльмен мне еще ой как пригодится.
Я беру заколку со стола и слегка толкаю коробку. Паук шевелится, лениво переставляет лапы. У Любы глаза становятся круглыми.
— Поль, ты меня пугаешь. Куда ты его денешь?
— Туда, где ему будет особенно комфортно…
Мы продолжаем таращиться на коробку, будто там бомба замедленного действия.
— Я только одно хочу понять: ты что, собираешься его на кого-то натравить?
Я усмехаюсь и, положив локти на стол, подперев подбородок, гляжу на сестру:
— Ну, скажем так, на одного самоуверенного придурка.
— На Анисимова? — шепчет она.
— Угадала, — я довольно прикусываю губу.
Сестра хватается за голову и начинает ходить по комнате туда-сюда.
— Поль, это ненормально! Это же паук! Огромный паук! А если у него инфаркт случится? Или он тебя потом… я не знаю… придушит?
— Ну, во-первых, я буду осторожной. А во-вторых, — я прищуриваюсь, — ты сама знаешь, какой он засранец. Пора немного поиграть по его правилам.
Люба останавливается, смотрит на меня серьезно.
— Ты понимаешь, что это детский сад, да? — но уголки ее губ уже приподнимаются. — Но, черт возьми, я ЗА! Это будет эпично.
Мы обе прыскаем со смеху, хотя Люба все равно держится подальше от коробки.
— Только обещай, что я не буду держать этого монстра в руках.
Я поднимаю руку, будто клянусь.
— Обещаю. Все сделаю сама.
Она садится на кровать, закатывает глаза, но улыбается:
— Господи, Поль, вот бы твой папа знал, чем его доченька занимается в свободное время.
Я хитро улыбаюсь и убираю коробку в шкаф, аккуратно прикрывая дверцу.
— Папе это знать необязательно.
ГЛАВА 19
Яр
Мое такси подъезжает к отделению полиции, я смотрю в окно на длинное серое здание, и еще до конца не верю, что реально сюда приперся.
Сижу пару секунд, уставившись в окна с решетками, не могу пересилить себя и выйти из машины.
Может, ну его нафиг?! Обратно на базу, чтобы вновь грызть лед и пахать до изнеможения? Чтобы сил хватило только до кровати доползти. Чтобы не было всяких мыслей перед сном. А еще хуже, если в башку лезут фантазии типа «а что, если бы…».
— Вы выходите? — вежливо интересуется водила, глядя на меня с переднего сидения.
— Да.
Выбираюсь из тачки, захлопываю дверь, и сразу вижу дядю Мишу. Он стоит у входа, руки в карманы засунул, вечно с этим своим видом «я всегда знаю, как лучше». Я не удивлен, что мать привезли именно в тот участок, где он работает. Обычный ППС-ник, а строит из себя генерала.
— Ярослав, наконец-то, — он сразу тянется обниматься.
Я нехотя позволяю, хлопаю его по спине, чтоб отлип быстрее.
— Ты куришь? — спрашивает он, обнюхивая меня, как собака.
Я дергаю плечом.
— Балуюсь.
— Балуется он, — бурчит дядя. — А как же тренировки?
— Не мешает, — отвечаю коротко.
— Смотри, Терехов тебя поймает, три шкуры сдерет, — строго бросает он.
— Ага, — ухмыляюсь.
Тренер и так мозг выносит за каждую мелочь, будто я мальчик из дворовой команды, а не центр нападения.
Мы вместе заходим внутрь. В нос сразу бьет запах сгоревшего кофе, сигарет и еще чего-то тухлого. Лампочки гудят, мент за стойкой зевает так, что аж челюсть хрустит.
Я хмурюсь и пихаю руки в карманы ветровки.
— Ну? — с укором смотрю на дядю. — Че она натворила на этот раз?
Внутри все бурлит. Вроде привычно, мать вечно влипает в какие-то истории. Но каждый раз меня цепляет одно и то же: зачем я вообще снова тут?
Дядя Миша ведет меня по коридору.
— Она украла у своего же собутыльника три тысячи, — говорит он тихо. — Он это быстро просек и вызвал участкового.
Три тысячи. Реально три тысячи?
— И из-за этой херни ты меня позвал? — выплевываю недовольно.
В груди появляется огромный ком раздражения.
— Я позвал тебя, потому что она хочет тебя видеть.
Я смотрю на него и думаю: как долго он еще вот так протянет? Сколько еще раз он будет ее спасать? Моя мать — его родная сестра. Понятное дело, что он переживает, родственные связи и все дела. Но, блядь, терпение же нерезиновое. Тем более она сама неоднократно посылала его «в далекое пешее».
— Ярослав, нельзя отворачиваться от семьи.
— Конечно, она протрезвела и вспомнила о сыне, — говорю я тихо. Никакой жалости, только цинизм. — Вспомнила о брате, о семье в общем.
Дядя тяжело вздыхает, и мы останавливаемся возле неприметной двери.
— Ей назначили пятнадцать суток, — сообщает он и смотрит мне в глаза.
И меня пробивает странная теплая волна. Пятнадцать суток тишины. Может, впервые за долгое время она будет трезва. Может, у нее хоть чуточку мозг прояснится. И я говорю, что думаю:
— Ей полезно. Самое долгое время, что она будет трезвой.
Дядя врезает мне по плечу. Так резко, что я аж отшатываюсь к стене. Затем он хватает меня за шкирку, как брал в детстве за воротник, чтобы некуда было улизнуть.
— Не смей так говорить о своей матери, щенок! — шипит он мне в лицо.
— И что? — цежу я сквозь стиснутые зубы, дергаю плечом и вырываюсь из его хвата. — Повесить ей медаль на шею за то, что родила меня? Или ты считаешь, что можно родить и не воспитывать? Где она была, когда она была мне так нужна?! Где, дядя?
Его рот сжимается. Ему нечего ответить, потому что он знает ответ лучше меня. Знает, что пустые трибуны — это не просто отсутствие тела в толпе. Это предательство, которое въедается под кожу и живет там ровно столько, сколько ты помнишь его лицо.
— И все же ты ее сын, — шепчет дядя. — Кроме нас с тобой у нее никого не осталось.
— Я знаю, — отвечаю я равнодушно, хотя внутри все кипит от несправедливости. — Но я не обязан терпеть ее выходки. Сегодня три тыщи, а завтра что? Ножом кого-то пырнет?
Он вздыхает и чешет свой идеально выбритый подбородок.
— Зайди к ней, скажи: здравствуй мам и можешь быть свободен.
— Да без «б».
Открываю дверь и вхожу в комнату, где ее держат. Здесь тусклый свет, стол и два жестких пластмассовых стула. Она сидит ссутулившись, куртка в комках, волосы растрепаны.
— Ярошка! — она сразу же бросается ко мне, а я впечатываюсь спиной в стену. — Я так рада, что ты пришел.
Мать останавливается напротив, гася в себе порыв обнять меня. Я этого не желаю, она сразу понимает мой настрой.
Я обхожу ее и встаю за
