Читаем без скачивания Когда Ницше плакал - Ирвин Ялом

Так чем же объясняется столь подробный рассказ о функциях его организма? Возможно, это объяснялось буквально тем, что Ницше обладал высоким интеллектом, хорошей памятью и рационально подходил к медицинскому освидетельствованию, предоставляя консультанту-эксперту всю возможную информацию. Или он был необычайно склонен к интроспекции. Заканчивая осмотр, Брейер нашел еще одно объяснение: Ницше так мало контактировал с другими людьми, что проводил небывало большое количество времени в общении со своей собственной нервной системой.

Закончив с составлением медицинской истории, Брейер перешел к телесному осмотру. Он проводил пациента в смотровой кабинет — небольшую, стерильно чистую комнату, в которой находились только ширма и стул, кушетка, покрытая накрахмаленным белым покрывалом, раковина, весы и стальной ящик с инструментами Брейера. Доктор оставил Ницше одного, чтобы тот переоделся для осмотра, и, войдя через несколько минут, увидел его в сорочке с открытой спиной, в длинных черных носках и подвязках, аккуратно складывающим костюм. Он извинился за задержку: «Моя кочевая жизнь предполагает, что я могу иметь только один костюм. Так что, когда я снимаю его, я стараюсь позаботиться о том, чтобы ему было удобно».

Осмотр Брейер проводил так же тщательно, как и составлял медицинскую историю. Начав с головы, он медленно проходил по всему телу, слушая, постукивая, прощупывая, нюхая, наблюдая, ощущая. Несмотря на разнообразие симптомов пациента, Брейеру не удалось найти никаких физиологических отклонений за исключением большого шрама на груди — результата несчастного случая, произошедшего во время службы в армии, короткого косого шрама на переносице, полученного в драке, и некоторых признаков анемии: бледные губы, слизистая глаз и сгибы ладоней.

Чем вызвана анемия? Вероятно, питанием. Ницше говорил, что иногда неделями не может смотреть на еду. Но потом Брейер вспомнил, как Ницше упоминал о том, что иногда его рвет кровью, так что это могло быть по причине желудочного кровотечения. Он взял анализ крови для проверки на гемоглобин и после ректального осмотра собрал с перчатки частички кала на выявление крови.

Что касается жалоб Ницше на глаза, Брейер обнаружил односторонний конъюнктивит, с которым легко могла бы справиться глазная мазь. Несмотря на все свои старания, Брейер так и не смог сфокусировать офтальмоскоп на сетчатке Ницше: что-то мешало, вероятно, непрозрачность роговой оболочки или ее отек.

Брейер уделил особое внимание нервной системе Ницше не только из-за головных болей, но и потому, что его отец умер, когда мальчику было четыре года, от «размягчения мозга» — общего термина для обозначения какой бы то ни было патологии, например удара, опухоли или некой формы наследственной церебральной дегенерации. Но, проверив все аспекты функционирования мозга и нервной системы — равновесие, координацию движений, чувствительность, силу, проприоцепцию, слух, обоняние, глотание, — Брейер не обнаружил ни следа какого бы то ни было структурного заболевания нервной системы.

Пока Ницше одевался, Брейер вернулся в свой кабинет зафиксировать результаты осмотра. Когда несколько минут спустя фрау Бекер привела туда Ницше, Брейер понял, что время подходит к концу, а ему не удалось вытащить из своего пациента ни малейшего намека на меланхолию или суицидальные наклонности. Он попробовал другой способ, один из приемов беседы, который редко его подводил.

«Профессор Ницше, я бы хотел попросить вас описать мне в подробностях один обычный день вашей жизни».

«Вот я и попался, доктор Брейер! Это самый сложный вопрос из всех, что вы мне задавали. Я так часто переезжаю, обстановка, условия постоянно меняются. Мои приступы диктуют мне, как надо жить…»

«Выберите любой обычный день, день между приступами из последних нескольких недель».

«Ну, я рано просыпаюсь, — если, конечно, я вообще спал…»

Брейер обрадовался: наконец-то ему подвернулся удобный случай: «Простите, что перебиваю вас, профессор Ницше. Вы сказали, если вы спали вообще?..»

«Я ужасно плохо сплю. Иногда мои мышцы сводит судорогой, иногда все мое тело охватывает напряжение, иногда мне не дают заснуть мысли — обычные дурные ночные мысли; иногда я всю ночь лежу без сна, иногда лекарства помогают мне забыться на два-три часа». «Какие лекарства? Какими дозами вы их принимаете?» — быстро спросил Брейер. Хотя ему было необходимо узнать, каким самолечением занимается Ницше, он сразу же понял, что это был не самый лучший шаг. Лучше, намного лучше было бы развить тему мрачных ночных раздумий!

«Хлоралгидрат, почти каждую ночь, по меньшей мере один грамм. Иногда, когда моему телу совершенно необходим сон, я принимаю морфий или веронал, но тогда я разбит весь следующий день. Иногда гашиш, но из-за него я тоже медленно думаю на следующий день. Я предпочитаю хлорал. Мне продолжать описывать этот день, который и так начался плохо?»

«Да, прошу вас».

«Я завтракаю в своем номере — вам нужны такие подробности?»

«Да, конечно. Расскажите мне все».

«Ну, завтрак — это ничего интересного. Хозяин Gasthaus'а обычно приносит мне немного горячей воды. Этого вполне достаточно. Иногда, когда я особенно хорошо себя чувствую, я прошу заварить мне некрепкий чай и принести сухарей. После завтрака я принимаю холодную ванну — это необходимое условие для активной работы, — потом работаю все оставшееся время: я пишу, размышляю, и иногда, когда мои глаза позволяют, я понемногу читаю. Если я хорошо себя чувствую, я отправляюсь гулять — иногда мои прогулки длятся часами. Я делаю записи, когда гуляю, и часто именно тогда из-под моего пера выходят самые лучшие вещи, меня посещают самые удачные мысли…»

«Да, я согласен с вами, — поспешно вставил свое замечание Брейер. — Мили через четыре-пять я понимаю, что смог решить самые сложные проблемы».

Ницше замолчал — его явно сбило с мысли замечание Брейера. Он начал было соглашаться, но запнулся, в итоге решил оставить его без комментариев и продолжил свой отчет: «Я всегда обедаю за одним и тем же столиком в отеле. Я уже говорил вам о своем рационе: никаких специй, только овощи, лучше всего — вареные, никакого алкоголя, кофе. Часто я неделями могу есть только вареные несоленые овощи. Я не курю. Я обмениваюсь парой слов с другими постояльцами за моим столом, но редко вступаю в длительные беседы. Если мне повезет, среди постояльцев может оказаться чуткий человек, который предлагает почитать мне вслух или пишет под мою диктовку. Я ограничен в средствах и не могу оплачивать такого рода услуги. День проходит так же, как и утро: прогулки, размышления, пометки. Вечером я ужинаю в своем номере — та же горячая вода или слабый чай с сухарями, а потом я работаю, пока хлорал не скажет мне: „Стой! Тебе уже можно отдохнуть“. Вот так и живет мое тело».

«Вы говорите только о гостиницах. А ваш дом?»

«Мой дом — это чемоданы и пароходы. Я черепаха, я ношу свой дом на спине. Я ставлю его в угол моего гостиничного номера, а когда мне становится трудно выносить климат, я взваливаю его на спину и отправляюсь искать места, где небо повыше и воздух посуше».

Брейер планировал вернуться к «дурным ночным мыслям», мучающим Ницше, но сейчас заметил еще более перспективное направление исследования, которое просто не могло не привести его к фройлен Саломе.

«Профессор Ницше, мне показалось, что вы, описывая типичный день вашей жизни, слишком мало говорили о других людях. Простите, что я так расспрашиваю вас, — я знаю, это не совсем те вопросы, которые обычно задает врач, но я придерживаюсь веры в целостность организма. Я думаю, что хорошее физическое самочувствие неотделимо от благополучия психологического».

Ницше вспыхнул. Он достал маленький черепаховый гребешок для усов и какое-то время сидел молча, приводя в порядок свои густые усы. Затем, решившись, он выпрямился, прочистил горло и твердо сказал:

«Вы не первый терапевт, кто обратил на это внимание. Полагаю, вы говорите о сексе. Доктор Ланзони, итальянский консультант, у которого я наблюдался несколько месяцев назад, предположил, что мое состояние усугубляется уединенностью и воздержанием, и порекомендовал мне вести регулярную половую жизнь. Я последовал его совету и закрутил роман с молодой крестьянкой в деревеньке рядом с Рапалло. Но по истечении трех недель я разве что не умирал от головной боли — еще чуть-чуть такого итальянского лекарства — и пациент скончался бы на месте!»

«Почему этот совет оказался настолько вреден для вас?»

«Вспышка животного наслаждения — а затем часы отвращения к себе, очищения себя от протоплазменного запаха течки… По-моему, не самый лучший способ достижения — как вы сказали? — „целостности организма“».

«Полностью с вами согласен, — поспешно вставил Брейер. — Но вы же не собираетесь отрицать, что все мы живем в обществе и это исторически помогало человеку выжить и дарило удовольствие, кроющееся в человеческих отношениях?»