представляла собой китайская цивилизация. К знаниям стремилось меньшинство, в том время как большинство путешественников были движимы алчностью и жаждой завоеваний.
Китайцы династий Мин и Цин не ошибались, полагая, что иностранные посольства скорее являются авангардом шпионов, чем истинными посланниками мира. Требования иностранцев, предъявляемые к китайскому престолу, всегда были однотипными, нарастали, как крещендо[96] коммерческой жадности, игнорируя законы и обычаи империи.
XVII век, безусловно, стал тем историческим моментом, когда Европа стремилась вновь включить Китай в круг своих интересов, начиная с необходимости элементарных знаний. Листая книги того времени, в основном посольские доклады, можно найти подтверждение современным западным предубеждениям. Книга Марко Поло и «Relatio» Одорика Фриульского выделяются среди прочих своим энтузиазмом, и можно с улыбкой простить многочисленные неточности и даже наивность той эпохи. Нам важен сам подход, стремление понять и честно рассказать об увиденном.
Вместо этого, отчеты XVII века пронизаны порочащими предрассудками Европы, омраченной инквизицией. Описания религиозных верований китайцев, за исключением описания иезуитов, часто мрачны и отягощены примесью шарлатанства. На некоторых гравюрах изображены невероятные божества, причудливые ритуалы, несуществующие культы. Доподлинно известно, что китайские императоры никогда не были идолопоклонниками: они считали себя воплощением небесного мандата, земными посредниками между своими подданными и Тянь, Небом – философской, а не сверхъестественной сущностью. Однако на некоторых гравюрах, в определенных европейских книгах XVII и XVIII веков, китайские императоры иногда представлены преклоняющимися перед почти непристойными божествами, такими как Молох[97], питающийся человеческой плотью.
Нелепость некоторых историй в сочетании с откровенно фантастическими образами способствовали затуманиванию представлений об империи, которая на самом деле была гораздо более цивилизованной, чем современная ей Европа, и даже в вопросах религии придерживалась светского подхода, что подмечал сам Маттео Риччи, ссылаясь на конфуцианство и прочие утонченные философии Поднебесной. В отличие от Европы, охваченной религиозным мракобесием, Китай в те века обладал яркой культурой, основанной на законах удивительной прогрессивности и справедливости. Благодаря научной информации, предоставленной иезуитами, и Папа Римский, и европейские дворы, несомненно, узнали другую правду, отличную от той, что содержалась в современных им ненаучных, плохо документированных книгах.
А ведь во Франции XVIII века увлечение Китаем означало, прежде всего, интерес к новаторским законам, которые считались мудрыми и даже современными, как успел заметить философ Вольтер, истинный поклонник «современности» Поднебесной. Класс литераторов был новинкой в феодальной Европе, он олицетворял собой эмансипацию культуры. Европа не обращала внимания на это подлинное превосходство Китая, ведь необходимость завоевания его богатств была более насущной. В самом деле, что могла предложить Европа XVI, XVII и даже XVIII веков Китайской империи, которой платили за все ее товары?
Учитывая, что ничто из преподносимого в дар императору не было оценено по достоинству, европейцы попытали счастья с предметами, способными больше всего его заинтриговать: музыкальные шкатулки, часы с заводным механизмом, автоматы, мореходные приборы – иными словами, все то, что можно было счесть почти игрушками. «Диковинки», привезенные в дар, радовали императора изобретательностью, но не практичностью. Это были лишь любопытные предметы для коллекционирования. Торговать европейцам было нечем, купцы могли только покупать. Но план нападения, позволяющий завладеть желаемым, не потратив ни гинеи, у них уже был готов.
Они планировали обменять серебро, полученное от китайцев, на опиум, который станут продавать при пособничестве коррумпированных мандаринов. Наступал зловещий век опиума.
Приятно познакомиться, Запад!
К концу XVIII века англичане уже пытались тайно ввозить в Китай опиум, выращиваемый Ост-Индской[98] компанией на холмах Ассама над Бенгалией, при содействии некоторых китайских торговцев Кантона. Наркотик начал распространяться среди китайцев, и поскольку двор пребывал в неведении, контрабанда беспрепятственно продолжалась в первые десятилетия XIX века. Пока в 1832 году небольшое британское судно не причалило к Фуцзяню, намереваясь ввезти зелье в эту богатую провинцию, и не было с боем отогнано императорскими войсками. Но ущерб был уже нанесен, контрабанда опиума настолько укоренилась на южном побережье империи, что, когда Пекин это осознал, было слишком поздно. К 1833 году опиум уже составлял половину общей стоимости британского импорта в Кантон и Линьдин, тогда как экспорт чая значительно сократился.
Английский дипломат Джон Фрэнсис Дэвис, современник тех событий, честно писал: «Количество опиума, которое мы импортировали в Китай, превышало количество чая, которое мы экспортировали: пагубный наркотик, который мы продавали китайцам, по стоимости превзошел полезный лист, который мы у них покупали, и торговый баланс был уравновешен серебром».
Один из членов Цензорского совета[99] писал императору: «Я слышал, что те, кто пристрастился к опиуму, в конечном итоге жаждут его настолько сильно, что только вкус этого пагубного наркотика способен их успокоить. Если же они не могут раздобыть опиум в привычное для курения время, их конечности слабеют, из глаз и носа сочится влага, и они становятся неспособны заниматься чем-либо. Таким образом, для курильщиков опиум превратился в неотъемлемую часть их существования. Местные власти, подкупленные подарками, закрывают глаза на это зло или ослабляют преследование. Большинство торговцев, ввозящих товары из Кантона, промышляют контрабандой опиума. Полиция, также погрязшая в коррупции, скорее скупает опиум, нежели борется с его распространением».
В конце своего тревожного доклада цензор предложил принять закон, предусматривающий суровые кары. Император одобрил его предложение и пошел еще дальше: в 1839 году он приказал конфисковать весь опиум и отправил в Кантон своего уполномоченного, вице-короля Линь Цзэсюя, с указанием публично сжечь ящики с опиумом на площади. Этим жестом он преследовал двойную цель – преподать урок англичанам и произвести впечатление на народ.
Британское правительство было оскорблено подобными действиями, и правительство Индии от имени Англии объявило Китаю войну. В феврале 1840 года из различных портов Индии и мыса Доброй Надежды в плавание отправились двадцать три военных корабля и транспортных судна под командованием адмирала Джорджа Эллиота. Королева Виктория[100] подписала указ, предоставляющий британскому флоту право захватывать все встреченные китайские суда и присваивать их груз. Английская консервативная газета The Standard писала: «Как эта война с пиратами отразится на моральном облике нашего флота? Если мы как нация вернемся к практике 15–16 веков, не захотят ли наши моряки последовать ее примеру? Мы не можем удержаться от протеста против этой войны».
Многие политики в парламенте осуждали эту войну. Граф Стэнхоуп заявил: «В глазах всего мира это позор, что Англия вынуждена воевать с империей в 350 миллионов человек из-за того, что какой-то английский подданный вопреки законам этой империи ввез в Китай опиум».
Сэр Стердж высказался так: «Я утверждаю, что министерство, втянувшее нас в такую войну ради угождения контрабандистам
