И никогда не было, – дополним мы, – не было и до нашей перенаселенности.
А… дело не в порче нашей, нет? Не в нарастающих (последний век особенно) псевдопотребностях: «бандерлогам» скучно? Бедные, скучающие бандерлоги. Садитесь ближе. Вам будет интересно.
Вам расскажут о безотходных технологиях;
– о высокой надежности атомных электростанций Франции;
– о неизбежности наращивания энергетики;
– о невозможности остановить добычу нефти;
– о безопасности бурения Каспия;
– о пользе космических запусков;
– о прелести мировой паутины.
Садитесь ближе, бандерлоги…
Еще ближе…
Еще…
– А мы уйдем-ка отсюда, Маугли: негоже нам видеть, что здесь будет.
Итак, утверждение об отсутствии в природе или самой истине «второстепенного», по нашему мнению, можно усилить.
Как раз главным содержательным признаком истины должно полагать ее бесконечность, но именно ею мы вынуждены пренебрегать – ибо только ценой ее усечения возможно строить познаваемые (заведомо конечные) логизированные модели – проекции, версии истины.
(А коли так, возможно ли познать истину, пренебрегая главным в ней?)
…Отвергается ли тем самым инструментарий науки? До известной степени, да; по существу, отвергается не наука, а ее Великая Претензия: претензия на овладение истиной. Если те же методы математической оптимизации способствуют сокращению производства хоть пресловутой энергии и свертыванию вреднейших технологий, они могут оказаться полезны, как оказался (например) безусловно полезен научный анализ «ядерной зимы», позволивший своевременно остудить многие политические головы. Следует лишь помнить, что уточнение всякой модели есть улучшение подобия куклы: единственной достоверной «моделью» природы является она сама.
Стоит добавить, что хотя непосредственно воздействует на природу не анализ, а его практическое воплощение (синтез), анализ же сам по себе как будто безвреден, изготовление потенциального аналитического «оружия» уже предполагает его использование. И будьте покойны, оно будет использовано. Напрасны иллюзии изготовителей относительно уровня санкционирования: от уровня генералиссимуса он легко сползет до уровня прапорщика – и любого помешанного. Мы не успеем опомниться, как очутимся посреди зловонных испарений неживого океана, под небом в черных веретеньях дыма и по соседству с существами, мало похожими на что-то прежнее, – среди животных, пытающихся встать на полторы лапы, и птиц с одним крылом, потрясенно взирая на каких-то чудищ, ползущих из шевелящихся струпьев пепла: то наши дети. Грех предсказывать худое: накличешь, – но до вопроса ли нам будет тогда: «Неужто это сотворили Бэкон с Декартом?!»
И утешит ли кого-нибудь ответ: «Нет, они лишь начали. Продолжили господа N и Z, довершили счетчики «экологической модели» при участии всех нас, рубивших кедры на карандаши, сверливших дыры в морях, посыпавших солью дороги, изготовлявших штаммы сибирской язвы, рекламировавших стиральные порошки»?
Ценность самого ценного в жизни отнюдь не определяется «созидательным трудом». Подобно здоровью, большая и главная часть поистине ценного дана человеку даром – как плоды дерева, как Байкал и Севан, как воздух и дыхание. Вот этот-то даровой ресурс мы истребляем, следуя куцей горе-экономике: экономисты считают затраты, а не последствия.
Но дело уже не в нас одних. Бессловесный мир вверен нам, ему не на кого больше рассчитывать. Звери и букашки даны нам и глядят нам в душу. Бесчисленные очи, глазки, гляделки таращатся на нас – опасливо и хитро, выпучась и со страхом, обреченно и наивно – из болот валимой сотнями тысяч тонн печорской тайги и амазонской сельвы, из трав, из ближней речки. Дельфины и страшилы природы, орхидеи и шуршащие рябины верят и не верят нам, они ждут. Не дождались уже слишком многие. Мириады одних только бабочек прикипают к радиаторам мчащихся загородными трассами автомобилей каждый сезон (вспомним единственную раздавленную бабочку из новеллы Рея Брэдбери!).
Конечно же, обо всем этом вы думали и сами. Подобно несуществующему платью короля в сказке Андерсена, факт видят многие… все. (И сам король, хотя выступает уверенно, чувствует странность и смущен в душе). Нужен дерзкий мальчик, доверяющий зрению и не остерегающийся в простоте души последствий, мальчик, для которого правда еще превыше всего, чтобы крикнуть: «Король голый!»
Не верьте же, что король выступает в нарядном платье, что за ним несут чудесные переливающиеся шлейфы: уверяющие вас в этом портные – мошенники.
Математизированная модель природы есть исключительная по дерзости ошибка.
Уверование в аналитический метод есть гениальное заблуждение, помешательство человечества.
Вы обращали когда-нибудь бесстрастное, холодное внимание, читатель, на автостраду, по которой с высокой скоростью – в противоположные стороны! – мчатся потоки автомобилей? Водители в потоках еще и обгоняют при этом попутчиков. Трудно отделаться от ощущения, что это – помешанные. Странна бывает мысль, что, за единичными экстренными исключениями, им всем НИКУДА НЕ НУЖНО. Наша цивилизация – не суть ли спайка помешанных? Ускоренным аллюром несемся мы к пропасти, утаскивая за собой насекомых и рыб, птиц и гадов, деревья и траву; ничто не мило Безумному: ему нужно скорей.
Скорей – куда?
7. Этюд о простоте
Уж не хочет быть она царицей,Хочет быть владычицей морскою.
А.С. Пушкин«Природа довольствуется простотой и не терпит пышного великолепия излишних причин» – этой крылатой фразой Николая Коперника можно с известной мерой условности датировать если не зарождение, то зачатие научного метода, принявшего в основу, с одной стороны, логизированное умозаключение и, с другой, отыскание в окружающем мире именно простоты. Сегодня искомой простоте как будто противятся многометровые полки библиотек с трудами по философии или физике, но мало что изменилось в нашей устремленности все к ней же – простоте аналитической, логической; между тем в крылатой декларации содержатся в зачатке многие, если не все, разрушительные силы прогресса XX столетия. По истечении более чем четырех веков, в особенности же по итогам форсированного развития технологий XX века, можно с уверенностью заключить, что аналитическое познание оказалось на деле орудием омертвления живого мира. Путь его оказался путем дурной бесконечности, а его наиболее почитаемый результат – логизированное естествознание – выступает сегодня как добросовестная и последовательная клевета на природу. Если в трудах глубоко преданных вере Н. Коперника и И. Кеплера еще только сквозит неуверенная, почти искательная усмешка лукавого, то в нашем веке он, не таясь, хохочет во всю пасть: удалось испакостить дело Творения…
Простотой, как выяснилось, может удовольствоваться ученый – пусть и великий, как Коперник, – но не природа. В результате научного прорыва XVII–XVIII веков и последующего за ним исследовательского натиска получены многие содержательные результаты – но тем труднее признавать, что мы нимало не подвинулись к тайне мира, располагая в полноте инструментами сокрушения земной жизни и нынче полным ходом сокрушая ее. В осознании этой мировой тщеты заключено теперь, вероятно, единственное спасение от новых упований – от искуса «великих открытий», этого шарлатанского набора отмычек, от новых соблазнов формальной аналитической «простоты», глубинные токи которой с таким энтузиазмом разрабатывали гении прошлого.
Подобное «отрицание отрицания» в общественном развитии само по себе не новость; ново то, что масштабы разрушения подобрались уже к основаниям жизни – чего не было, надо полагать, с самого ее зарождения. Выбросы в природу отходов «научного производства» были и раньше; они всего лишь достигли критической концентрации – количество перешло в качество.
Проблема рационального описания явлений, поставленная еще Платоном, оказалась разрешена – в астрономии и физике, экономике и генетике и т. д., но вместе с ее разрешением сами условия существования земной жизни успели оказаться чудовищно искажены именно рационализмом! Ибо из надерганных законов-истин немедленно и все более торопливо стал возводиться опирающийся на них искусственный мир орудий, оружия, технологий, подчиняющий жизнь природы исключительно своим потребностям и мало-помалу умерщвляющий ее. Служа более и более низменности человека-животного, великая наука «проскочила» момент своего перерождения на пути от милой «почемучки» к Хиросиме, – увы, мы не зафиксируем в том развитии видимых метаморфоз. Подобно тому, как Лаврентий Берия – личность совсем иного порядка, чем Александр Герцен – принадлежа той же, если можно так выразиться, «команде социализма» (и вызванная, заметим, логикой его строительства!), нравственные калеки Оппенгеймер и Теллер – отнюдь не то же, что Кеплер и Паскаль; однако развитие «не замечает» перехода, заметны только крайности! Упущен момент, когда «мальчишеские шалости» науки переросли в преступления против самой жизни. Переменились цели, переродилась научная «истина» – как будто незаметно и постепенно – но и изначально были к тому показания, – да что показания, все предпосылки!
