хотелось пробежать по лужайке и заключить ребенка в объятия, но ей твердо сказали: к девочке не подходить. Мол, слишком рано. Впрочем, после настойчивых просьб Элли матрона с неохотой дала ей на память фотографию. На лужайке расположилась дюжина младенцев – некоторые едва достигли возраста, когда могли сидеть без посторонней помощи, – а Майя стояла в середине заднего ряда, хмуро глядя на фотографа из-под спутанных кудряшек.
Уплетая теплую кашицу, Элли смотрела на фото и представляла: вот Майя просыпается в своей палате, на одной из выстроившихся рядком спартанских белых кроватей, что видны сквозь полуоткрытую дверь. Вот ее лицо, когда ее ведут в ванную, на скорую руку умыться, потом молитва и завтрак в трапезной. Японский персонал дома вроде добрый и преданный делу, но, как ни крути, это учреждение. «А называется домом, – подумала Элли. – Какие разные значения мы вкладываем в это слово».
Выдраенные линолеумные полы и запах антисептика – детский дом совсем не похож на их с Фергюсом хрупкое двухэтажное жилище, с его хаотичным уютом и пронизывающим запахом камфорного дерева и соломы. Еще до свадьбы они решили, что хотят найти старомодный японский дом, а не современный бетонный блок или что-то похожее в одном из унылых и однообразных жилых кварталов, отданных оккупационным силам, где жило так много их друзей-неяпонцев.
Они нашли его почти случайно: дом приютился на нижних склонах Атагоямы, странного вулканического обрыва, возвышающегося над центром города. На его вершине стояли вышки антенн токийской радиостанции, а в их тени – святилище бога огня. Отсюда открывался вид на шумные улицы внизу и игру света на водах Токийского залива. Возможно, благодаря защите бога горстка деревянных домов под святилищем каким-то чудом уцелела в самых страшных бомбардировках военного времени.
В их доме была одна большая передняя комната, где они готовили, ели и, когда Фергюс был дома, сидели вместе по вечерам на удобном старом диване в углу, читали, болтали, слушали радио или ставили пластинки на подержанном заводном граммофоне. В их маленькую спальню, застеленную татами, вела раздвижная дверь, а по крутой деревянной лестнице можно было подняться на верхний этаж – логово Фергюса, где он строчил статьи для газеты. Здесь же находилась их единственная подлинная диковинка: телефон. Фергюс решил его поставить, чтобы избежать утомительных поездок в пресс-клуб для встреч с коллегами-журналистами и представителями оккупационных сил. Позади дома находился миниатюрный садик, обнесенный стеной, и баня с деревянным корытом, воду для которого грели в капризной печи на древесном угле. Теперь всякий раз, выглядывая в сад, Элли представляла себе темноволосую девочку, как та играет в тени постельного белья, развешанного сушиться на солнце.
Отодвинув миску, она убрала фотографию из детского дома в сумочку. Ей было пора уезжать, но хотелось воспользоваться отсутствием Фергюса, чтобы немного прибраться в доме, а уже потом ехать в больницу к матери.
В кабинете Фергюса наверху так и висели старые занавески для светомаскировки времен войны, закрывавшие окна с бумажными ширмами, и комната была наполовину погружена в полумрак. Элли раздвинула занавеси и с отчаянием посмотрела на горы книг, бумаг и прочих предметов, разбросанных по столу, полкам и полу. Трогать стол она не решилась, но подобрала с пола жилетку, пару поношенных брюк, две рубашки и пять непарных носков – отнести в стирку.
Серый пиджак мужа упал со спинки стула и валялся на полу. Элли подняла его, чтобы повесить на крючок, и из кармана выпала книжечка, переплетенная в толстую фиолетовую рисовую бумагу. Она открыла ее и с легким удивлением пролистала страницы. Это была книга китайской поэзии, а Фергюс, хотя и увлекался историей и политикой Китая, к стихам особого интереса никогда не проявлял. От страниц исходил слабый запах лаванды.
В обложку был вложен лист бумаги, видимо, вырванный из блокнота, характерным почерком Фергюса на нем было написано: «Вида. Книжный магазин “Лотос”. 8 часов вечера». Без даты, просто 8 часов вечера. На задней обложке книги была наклеена этикетка, украшенная стилизованной водяной лилией и надписью «Хасу Себо – книжный магазин “Лотос”, старые книги об Азии», и адрес в районе книжных магазинов Канда. На титульной странице плавным почерком было написано посвящение на китайском языке. Прочесть его Элли не могла, но опознала иероглифы «глаз» и «сердце». Вместо подписи внизу страницы стояла большая аккуратно выписанная буква «В».
Элли минуту смотрела на сборник стихов, вспоминая вечер, когда Фергюс вернулся домой далеко за полночь. Накануне он сказал ей, что будет брать очередное интервью у японской поэтессы Виды Виданто, и когда он, спотыкаясь, вошел в их спальню и разбудил Элли, включив свет, его глаза блестели от возбуждения. Он уже опубликовал одну статью, в которой речь шла о Виде, а также о трех других японских писателях, живших в Китае, но почему-то не мог распрощаться с этой темой.
– Похоже, я наткнулся на золотую жилу, – повторял он, лежа рядом с Элли на футоне. От него разило виски, даже когда она отвернулась от него. – Золотая жила, только надо ее разработать.
Он выяснял у Виды все новые подробности о ее жизни в Китае во время войны, но, когда Элли спросила, что же он такого узнал, лишь покачал головой и криво ухмыльнулся.
– Еще рано. Рано. Жилу надо разработать.
Он так и не объяснил, почему пришел домой только в третьем часу ночи, и Элли сознательно решила его об этом не спрашивать. А на следующей неделе он снова вернулся далеко за полночь с тем же возбужденным блеском в глазах и той же полуулыбкой на лице.
Элли закрыла сборник стихов, аккуратно убрала его в карман пиджака, бросила на пол, точно туда, где он лежал, – и пошла к трамвайной остановке, ехать в Цукидзи.
* * *
День выдался теплый, и люди в трамвае, похоже, были в радужном настроении. Женщины в цветистых кимоно, некоторые в летних платьях по последней моде – приталенных, с жесткими нижними юбками, создававшими эффект клеш. Дети сидели на коленях родителей или крепко держались за руки матерей, а трамвай, покачиваясь, громыхал мимо ярких витрин универмага «Мицукоси». Элли смотрела на веселые лица попутчиков, и неясное чувство тревоги в ней только росло.
Против воли она вспоминала хеллоуинскую вечеринку у Теда Корниша, пытаясь восстановить в памяти детали. Тогда у нее не возникло никаких подозрений. Возможно, от выпитого саке ее восприятие было смазано. Но после недавней затянувшейся за полночь встречи Фергюса с Видой Виданто – что за нелепое имя у этой женщины? – в памяти стали всплывать обрывки воспоминаний.
Фергюс и Тед Корниш познакомились еще до войны, они вместе учились в Кембридже: Фергюс изучал политику и экономику, а Тед
