Читаем без скачивания Художник - Джек Тодд

«Тебе нужно забыть о нём», — в своей голове Аманда слышит главное наставление миссис Браун, когда вспоминает о своем яростном, ненормальном первом настоящем поцелуе. Противный, от отчаяния и собственного бессилия вновь подаренный тогда ещё скованному чудовищу.

У него привкус крови и седативных.

« Выбросить из головы. Вот, попробуй записать все свои чувства к нему на бумаге, а потом мы с тобой её уничтожим — вместе с этими чувствами», — все эти советы, вся глупая терапия обращается ничем, потому что чувства Аманды к этой твари превращаются в нечто жуткое. Она помнит, как легко он потянул её за волосы на себя, принуждая смотреть в его карие глаза. И тогда она ощутила не только слепую ненависть, но и точно такие же возбуждение и восторг, как и сейчас.

В его самодовольном взгляде — превосходство и любопытство.

«Всё это осталось в прошлом. Он уже ничего не сможет тебе сделать», — когда-то миссис Браун улыбалась, произнося эти слова. Аманда вспоминает, как он заставлял её метаться под ним от отвратительно приятной боли. Ещё. Нет, лучше умри — умри прямо сейчас, тварь. Ещё, да, ещё .

Его запах — кровь, чернила и нечто животное, чего она не может даже описать. Запах парфюма она не запомнила.

— Возможно, — произносит Аманда вслух, когда её дыхание приходит в норму. — Мне больше не снятся кошмары.

Снятся. Просто совсем не такие, как раньше.

— Ты уверена, что ты в порядке? — психиатр смотрит на неё поверх своих прямоугольных очков. Наверняка что-то замечает. — Ты выглядишь встревоженной.

Это называется иначе.

— Просто задумалась о другом, — Аманда улыбается и поправляет длинные рукава своего платья. Эти рукава прикрывают десятки едва заживших ран, как и высокий воротник. — Знаете, миссис Браун, впервые за последние годы у меня появились интересы.

— И чем же ты заинтересовалась? — деловито уточняет та с ответной улыбкой, почти материнской. Но такой снисходительной. Отвратительной.

— Рисованием.

— Творчество — замечательный способ не только самовыразиться, но и избавиться от оставшихся у тебя переживаний, — кажется, миссис Браун остаётся довольна. Аманда не уточняет, что и как именно она предпочитает рисовать. — Думаю, ты и впрямь идёшь на поправку. Как насчёт контрольного сеанса через три месяца?

— Хорошо, — она поднимается на ноги, отряхивает длинную юбку и кивает, прежде чем выйти из кабинета. — Увидимся через три месяца.

Никогда до этого Аманда не носила платья.

Представления бывают разными

В большом зале, где сегодня собрались ученики сразу двух старших школ, шумно и душно. Громкая музыка перебивает бесконечный гул разговоров, вспышки смеха и едва различимый в этой какофонии звон бокалов. За отблесками разноцветного освещения и прогуливающимися мимо одноклассниками — и ребятами, которых она видит впервые в жизни, — Аманда наблюдает будто бы со стороны.

Она сидит на одной из длинных скамеек, расставленных вдоль стены, и здесь, в тени, её почти не видно. Она не может не появиться на этом выпускном, потому что отец вкладывает слишком много денег в его организацию и говорит ей, что она должна вести себя по-человечески. Говорит, что ей нужно вливаться обратно в общество, раз уж миссис Браун сказала, будто ей стало лучше. Аманда решила, что тот и не заметил бы её отсутствия, но всё-таки пришла. И сделала это правильно.

В черном платье в пол с длинным рукавом, высоким воротником и открытой спиной и собранными в простую, но изящную прическу волосами она выглядит почти как леди. Каждый раз, глядя на себя в зеркало, она видит накрашенные алой помадой губы и слегка подведенные глаза. Там точно есть что-то ещё, потому что у визажиста сегодня Аманда провела добрую пару часов, но в тонкостях макияжа она разбирается скверно. Сегодня ей даже нравится собственное отражение.

— Ты это видел? — она слышит голоса проходящих мимо мальчишек.

— Сам в шоке. Даже на человека похожа!

К их смешкам за прошедшие четыре года она привыкла. В этом году смеялись над ней куда реже — смотрели волком, насмехались за её спиной, но уже не спешили над ней издеваться. Исчезновение сначала Марка, а потом и Саманты из параллельного класса заставило их думать, что нелюдимая Аманда Гласс не иначе как ведьма, насылающая проклятия на своих обидчиков.

Аманда едва слышно смеётся. Представляет, какие страх и ужас могут поселиться в их глазах, если они узнают правду. Не узнают. Она поправляет длинные, полупрозрачные рукава платья. Ни они, ни кто-либо другой никогда не узнают, что случилось с теми, кто издевался над ней в этом году. Никогда не узнают, что случилось с ней самой и почему тихая и спокойная, всегда такая флегматичная и незаметная Аманда медленно превращается в совсем другого человека.

В начале учебного года она и не думала о том, чтобы появляться на выпускном. Обо всём остальном — думала, просто не верила. Не верит до сих пор, хотя и понимает, что пути назад у неё уже нет. Пусть её не загрызет собственная совесть, что не откликается уже несколько месяцев, но жуткое, отвратительное и столь ненавистное ей чудовище — вот оно загрызет. Разорвёт, уничтожит.

Аманда знает, что загоняет себя в ловушку, выхода из которой нет и не будет. И ей даже нравится.

— Что, Гласс, никто тебя так и не пригласил? — чужой голос отвлекает её от собственных мыслей.

Джейсон — один из членов школьной футбольной команды, вроде бы даже капитан, но уверенности в этом у Аманды нет. Они с ним никогда толком не общались, но тот наверняка многое узнавал от Марка. И это делает его таким же отвратительным, как и его погибший друг. Глядя на него, она улыбается. Ей интересно, станет ли он столь же трусливым и сговорчивым в свои последние мгновения, каким был Марк.

— Ничего удивительного, — в отличие от остальных, Джейсон продолжает смеяться над ней, будто это доставляет ему какое-то особенное удовольствие. — Неважно, какое платье ты наденешь и сколько денег у твоего отца — никто в здравом уме не появится с тобой на людях.

Одна из песен на фоне постепенно затухает, чтобы смениться новой. Аманда собирается ответить Джейсону и послать того куда подальше, но так и замирает с едва приоткрытыми губами. Фигура, что возвышается прямо за его спиной, знакома ей слишком хорошо. От небрежно — и явно умышленно — растрепанных длинных волос и надменного взгляда до манеры держаться. Нет. Кто угодно, но не он — его здесь быть не должно.

Сама того не замечая, она пытается отодвинуться дальше по скамье, но лишь упирается спиной в стену. Словно вторя её мыслям, очередная песня оказывается куда тяжелее предыдущей.

— Какая драма, — чудовище произносит это спокойно, с явной иронией, но ей всё равно становится не по себе. Играющая на его губах ухмылка не предвещает ничего хорошего. — Стоит только немного опоздать, а ты уже пытаешься найти утешения в чужой компании, дорогая.

Аманда с такой силой стискивает пальцами собственные колени, что ногти болезненно впиваются в кожу сквозь тонкую ткань платья. Она смотрит на него с привычной неприязнью, буквально сверлит его взглядом и не может понять — что ему нужно и как он сюда попал. Её чудовище не походит на старшеклассника, и в своём темном удлиненном пиджаке с бутоньеркой из красной лилии в петлице, в наглухо застегнутой рубашке с высоким воротником он напоминает скорее забредшего на выпускной преподавателя.

Он выглядит красивым. Её тошнит от этой мысли.

— К тому же, ты кое-что забыла, — он не спрашивает разрешения и просто берет её за руку, чтобы надеть на запястье корсаж из тех же красных лилий — вовсе не паучьих, а каких-то мелких. Аманда видит такие впервые.

— Э? — единственный звук срывается с губ наблюдающего за ними Джейсона. Кажется, он ожидает чего угодно, но не этого. — А вы вообще кто?

Чудовище не обращает на того никакого внимания и лишь тянет её за собой с этой скамьи. Глубже в зал, в самую гущу событий — туда, где уже обжимается с десяток самых разных парочек. Она не понимает.

— Что ты здесь делаешь? — мрачно интересуется Аманда, когда он заставляет её танцевать этот неудобный вальс на четыре шага. Она знает его наизусть.

— Демонстрирую тебе, что представления бывают разными, дорогая, — он почти шепчет ей на ухо, крепче прижимая её к себе. Со стороны их танец должен смотреться до предела неправильно — слишком близко. Ей же до сих пор семнадцать. — Даже если ты против.

Всё её тело пробивает дрожь. Раздражает. Пусть он прекратит. Но вслух она об этом так и не говорит.

Аманда не смотрит по сторонам — и вовсе не из-за того, что не хочет столкнуться взглядом с кем-то