Вадим…
Биение сердец
Она шагнула к столу, доктор развернулся, и оцепенение отпустило ее. Резных был похож на Вадима разве что резкими чертами лица да телосложением. К тому же Вадиму было немного за двадцать, когда он погиб, доктору же явно исполнилось тридцать с лишним, возможно, тридцать шесть или тридцать семь… В любом случае, в переселение душ верят только буддисты.
Она протянула доктору карту и поискала глазами кушетку. Ее внимание привлекли большие фотографии, развешанные по стенам кабинета.
Проросшая горошина. Беленькая фасолина. Смешная бело-розовая закорючка, похожая и на морского конька, и на маленького слоника. Крошечный гном с сердитым личиком и зажмуренными глазками. Человечек с изумленно вскинутыми бровками, сосущий крошечный пальчик…
Все они плавали в межзвездном пространстве — по крайней мере, так это выглядело. Сходство с космосом усиливалось тем, что все герои фотографий были окружены прозрачной сферой, от стенки которой к ним тянулись трубки и проводки, как в космическом скафандре…
Из созерцания ее вывел довольно резкий окрик доктора:
— девушка, я не могу ждать так долго. Если захотите, сможете полюбоваться на настоящего. После операции. У нас это практикуется.
Она вздрогнула и резко развернулась. Врач смотрел на нее… нет, не с ненавистью. Со жгучим презрением. При этом лицо его было профессионально спокойно, но настроение выдавали глаза.
Горящие, серые, с желтыми крапинками вокруг зрачка, ястребиные глаза хищника.
Она разозлилась. Что ж за день такой! Все решают за нее, плохая она или хорошая! Не знают ничего, не выслушали, а туда же.
— Почему вы так… Неважно. Что это — на снимках?
— Это — дети, которые так и не родились.
— Вот эти закорючки?
— Не задирайте нос. Вы были такой же. Я тоже. К тому же на клеточном уровне эта «закорючка» помнит динозавров, а возможно, и сотворение мира.
— А почему они сфотографированы…
Она еще не договорила, а уже знала ответ на свой вопрос, но врач не собирался щадить ее чувств.
— Это — зародыши человека на разных стадиях развития. От всех от них избавились существа, биологически принадлежащие к женскому полу.
— Вам не кажется, что вы перегибаете палку?
— Нет, эээ… Волкова. Я, к вашему сведению, не практикующий гинеколог и не обязан соблюдать политкорректность. Мне бы хотелось исключительно поздравлять тех, кто сюда приходит, но с чем я могу поздравить, например, вас? С решением убить человека?
У нее задрожали губы.
— С чего вы это взяли?
Он презрительно кивнул на карту. Здесь все написано.
— Я еще ничего не решила…
— Бесполезно. Такие, как вы, всегда решают одно и то же. Через три дня вы придете на аборт.
— Вы ведь совсем меня не знаете!
— Я знаю холеных дамочек вроде вас. Престижная работа, кругленькая сумма на счету, шелка, меха, бриллианты. Зачем обременять себя неприятным довеском? В самом лучшем случае такие, как вы, рожают ребенка и забывают о нем, не успев приложить к груди. Зачем? Ведь от этого портится товарный вид. А за пищащим и пачкающим пеленки детенышем отлично присмотрит няня.
Она внезапно указала на фотографии.
— Какой из них у меня?
Врач замолчал, потом с деланным равнодушием бросил:
— Номер пять. Только немного поменьше.
— И… ручки?
— И ножки, и глазки. Крошечные. Но он уже сжимает и разжимает пальцы. Знаете, как выглядит извлеченный во время аборта эмбрион? У него на лице гримаса ужаса.
— Перестаньте! Пожалуйста…
Она внезапно почувствовала слабость и опустилась на кушетку, опять непроизвольно прикрыв живот руками. В кабинете наступила мертвая тишина. Потом раздался тихий голос Ники.
— Я еще сегодня утром была уверена, что оставлю ребенка. Потом, у доктора, очень испугалась. А потом она сама предположила, что я сделаю аборт. Она уверена, что меня изнасиловали.
— А это не так?
— Не совсем так. Но это уж вас точно не касается. Вот что, делайте мне УЗИ поскорее — и я не хочу вас больше видеть.
Он устало кивнул.
— Взаимно. Ложитесь на спину и поднимите водолазку.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Она слышала шуршание, чмоканье и хлюпанье. Видела резкий профиль врача, внимательно смотревшего на экран монитора. Потом он вдруг негромко бросил:
— Хотите послушать своего ребенка?
И не дожидаясь ответа, подкрутил какой-то рычажок.
Сначала она ничего не могла разобрать — чавканье и хлюпанье только усилились.
А потом сквозь эту беспорядочную какофонию пробился вдруг очень тихий, но очень четкий ритм. Маленький барабанщик, неутомимый гномик бил в крошечный барабан палочками, обтянутыми войлоком, — вот какой это был звук.
Она всхлипнула и попросила:
— Покажите…
Он молча развернул к ней монитор.
Нагромождение теней. Серая рябь. Черные пустоты. А потом вдруг из этой ряби вынырнул четкий смешной силуэт.
Ее ребенок.
И в ту же секунду все встало на свои места. Все обрело смысл, цвет и запах. Она вновь чувствовала, как в детстве — на ощупь и на вкус.
Теплое, пушистое и золотое — как цыпленок в ладони. Аромат персика.
Это ее ребенок.
Сверкающая сталь и металлический привкус во рту. И спокойствие, излучаемое во все стороны мощно и ровно, — доктор Резных.
Озарение
Она осторожно попыталась вспомнить Марину и Таню. Ваниль и шоколад. Гладкое и нежное.
Теперь Матвей…
Ее желудок скрутило судорогой, и сразу испугался и забился цыпленок в ладони. Она скорчилась на кушетке, сотрясаемая сухими спазмами, недоумевающая и испуганная такой бурной реакцией.
Врач действовал стремительно и профессионально. Подхватил на руки, перенес на другую кушетку, с валиком для головы. Поднес к носу резко пахнущий ватный тампон, и когда она рванулась и закашлялась, осторожно, но твердо прижал ее к себе.
— Тихо, тихо. Все прошло. Теперь дышите глубже, вот так. Выдыхайте не резко, короткими порциями. Теперь вдох… выдох… Лучше?
— Д-да…
— Что случилось? О чем вы вспомнили? О том… что с вами сделали?
Она сердито отстранилась, чувствуя странное и неуместное сожаление, что приходится это делать. Плечо у доктора было твердым, жестким и удивительно надежным.
— Господи, да что же это такое! Не насиловал меня никто, понятно? Я живу… жила с одним человеком. Мы любили друг друга…
Резных внезапно бесцеремонно протянул руку и оттянул воротник водолазки. Некоторое время смотрел на ссадины и синяки, а потом тихо сказал:
— Тот, кто любит, не способен причинять страдания. Только не говорите, что любите чувствовать боль.
Она опустила голову. Слезы прорвались наружу, потекли по щекам, в носу защипало.
Врач тихо произнес:
— Простите меня, девушка. В любом случае я не должен был вести себя подобным образом…
— Вероника.
— Что?
— Меня зовут Вероника. Коль скоро вы будете моим лечащим врачом, вам надо знать имя своей пациентки.
— Лечащим… но я не гинеколог, я акушер…
— Вот именно. У вас на двери это написано. Акушер-исследователь.
— То есть вы…
Она подняла голову, улыбнулась и смешно, по-детски, вытерла нос тыльной стороной руки.
— То есть да. И с самого начала было да, и иначе быть не могло. Просто испугалась, а вы поторопились сделать выводы. Но я вас прощаю.
Он нахмурился, в ястребиных глазах появилась растерянность.
— Я был резок с вами, напугал вас — а вы хотите, чтобы я был вашим врачом? Почему, черт побери?
Она поднялась с кушетки, поправила волосы, стерла со щек мокрые дорожки слез и очень серьезно сказала:
— Вы так сражались за жизнь моего ребенка, даже не будучи за него в ответе. Значит, именно вам и можно без опаски доверить свою жизнь. Свои жизни.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
И улыбнулась.
Сергей Резных никогда не видел, чтобы улыбка так напоминала весенний рассвет. Он смотрел на Веронику во все глаза и впервые в жизни не мог ничего ответить. Не было слов. Просто теперь он знал, что отдаст за нее жизнь. За нее и ее ребенка. Не позволит ей страдать. Бояться. Сомневаться.
