Критерий развития "я-тела" в современном обществе есть рост потребления, который требует стабильности любой ценой и постоянной минимизации рисков. Смерть индивида есть прекращение потребления, то есть в принципе это аннигиляция на личностном уровне всей этой цивилизации.
Суть жизни и смысл смерти неотделимы друг от друга. Может быть, это даже одно и то же. Нельзя понять, осознать смысл жизни, если одновременно не постигается внутренняя суть смерти как некоего объективного ограничения проявления смысла жизни. В любом случае тонкие, почти интимные взаимоотношения между жизнью и смертью это совсем не тривиальная вещь для любого мыслящего индивида.
Но, что же делать, если начинает воспроизводиться и культивироваться парализующий страх перед изучением смысла личностной смерти как законного компонента личностной сути жизни?
Когда страх личностной смерти превращается в системный, всеобъемлющий культурно-психологический феномен, который постепенно становится неотъемлемой частью той или иной цивилизации или религии, то получается точный индикатор системной деградации. Иначе говоря, парализующий страх смерти, который становится одной из базовых ценностей того или иного социума или группы, фактически становится показателем скорой гибели этой общности.
Когда такой страх личностной смерти становится доминирующим, законным компонентом общественного сознания, общественной психологии, господствующей идеологии, проникает в религию и культуру, это означает, что данный социум, данная цивилизация, данная культура драматическим образом столкнулась с беспощадным кризисом смысла жизни.
"Если нет смысла умирать, значит ли это, что есть смысл жить?" - это вызов, который можно проигнорировать, постараться забыть, заболтать, высмеять, сфальсифицировать, но он в любом случае останется вызовом, который нельзя уничтожить.
Кризис смысла жизни решающим образом стимулирует, обуславливает окончательную и бесповоротную цивилизационную и культурную деградацию и упадок. "Зачем я живу? Зачем мы все живем?" - этот лейтмотив постепенно становится ядром, главной проблемой системного кризиса всего мира. Трусливый отказ от культивирования осознания неизбежности личностной смерти с железной необходимостью, рано или поздно, приводит к тотальному кризису смысла жизни в любой цивилизации и в любой исторический период.
ОДИН ИЗ САМЫХ поразительных по своей скромности гуманистов и мыслителей второй половины прошлого века тибетский учитель Махаяны геше Вангьял, наблюдая за странным, поверхностным отношением к проблеме личностной смерти в нынешней потребительской цивилизации, писал: "…каждое мгновение поток жизни колеблется, двигаясь навстречу смерти. Мы исчезаем так же быстро, как пузыри в луже дождя. Вновь и вновь нам надо размышлять об этом непостоянстве, помня о том, что у нас нет силы оставаться вечно…
Мы можем осознать непостоянство нашей человеческой жизни, размышляя о том, как дни, месяцы и годы непрерывно проходят, а мы приближаемся ближе и ближе к смерти. Рождение, болезнь, старость и смерть наступают одно за другим так же методично, как поворот колеса мельницы.
В этом мире каждый, независимо от того, великий или незначительный, богатый или бедный, будет подавлен божеством смерти. Те, кого мы видели, что умерли, всегда были полны надежд остаться, накапливая богатство и воспитывая детей и т.д. Тем не менее, они умерли, сопровождаемые только своими добродетельными и недобродетельными поступками. Разве вы не видите это, когда рассматриваете свое собственное состояние? Разве вы не видите и не слышите о смертях ваших духовных учителей, любимых, врагов, ваших ровесников, о тех, кто моложе или старше? Всем живым существам в этом мире суждено умереть и самое долгое, что они могут прожить, около ста лет. Поэтому мы рождены, чтобы умереть (ибо смерть является законным элементом сути жизни - Ш.С.)".
Уже после смерти геше Вангьяла один из его учеников писал о своем учителе: "Осознание смерти помогло ему удлинить продолжительность жизни… Кроме побуждения геше-ла помогать другим, осознание им неизбежности смерти, по-видимому, позволяло ему более высоко ценить жизнь и радоваться ей… Осознание геше-ла неизбежности смерти углубилось после сорока пяти лет. Он обычно говорил, что, когда вы развиваете осознание неизбежности смерти, вы вначале боитесь смерти, а затем принимаете ее без страха, и наконец, умираете счастливым. Геше-ла говорил: "Когда мы встречаем смерть счастливыми и с радостным ожиданием, мы мудры и сильны; наши устремления благородны, и мы вступаем в смерть с ясным умом…Частью осознания неизбежности смерти и непостоянства является готовность уйти в любое время".
Он учил нас на всем протяжении болезни и смерти. Он учил, что бремя болезни можно использовать для того, чтобы усилить заботу о других. Он доказывал, что мы должны сохранить волю к жизни, хотя и благосклонно относиться к смерти. Он подчеркивал, что это решающий момент, к которому каждый должен быть готов…".
Люди слабы и поэтому не хотят, страшатся сурового, неизвестного, таинственного мира "отсутствия имен", вдохновляющих загадок реальной неопределенности, истинного непознаваемого. Они предпочитают жить в знакомом мире знакомых слов. В результате весь окружающий мир становится автоматически повторяющимся пространством искусственной реальности.
Если это было верно сотни лет назад, то тем более верно сейчас. В этом иллюзорном, конвенциональном мире не остается жизненного пространства людям как уникальным, неповторимым личностям. Личностям, у каждой из которых есть своя особая, неповторимая и тайная миссия. В цивилизации массового производства и потребления люди, осознают они это или нет, обречены, с железной необходимостью, превращаться в жестко программируемые социально-культурной средой, автоматизированные функции дуального сознания - богатства и бедности, успеха и неудачи, счастья и несчастья и т.д.
Конвенциональный мир, пространство согласованных описаний ненавидит, боится, противостоит смерти как безжалостному и беспредельному чудовищу, потому что смерть бесстрастно отвергает любые иллюзорные компромиссы и неуклонно пожирает материальное "пространство описаний". Смерть забирает всех: богатых и бедных, успешных и безуспешных, великих и ничтожных, умных и глупых, счастливых и несчастливых.
Хоть сотню проживи, хоть десять сотен лет,
Придется всё-таки покинуть этот свет,
Будь падишахом ты иль нищим на базаре -
Цена тебе одна: для смерти санов нет.
По мере расширения, развития мира социально-обусловленных описаний все более явственно проявляется, выходит на поверхность, постоянно возрастает, глубоко патологический, иррациональный, парализующий, необъяснимый страх личностной смерти. Этот страх может проявляться, как у В.Брюсова, прямо и открыто:
Часы неизменно идут,
Идут и минуты считают,
О, стук перекрестных минут.
Так медленно гроб забивают.
Саид Нурси, один из наиболее замечательных мусульманских мыслителей новейшего времени, таким образом описывал свое внутреннее мироощущение накануне произошедшей с ним глубокой личностной метаморфозы.
"Однажды в начале моей старости, в период смены Старого Саида на Нового, влюбленные в мирскую жизнь люди, живущие в Анкаре, пригласили меня к себе, думая, что я еще старый Саид. И я пошел к ним. В конце осеннего времени года я поднялся на вершину крепости Анкары, которая намного более меня была постаревшей, потрепанной и обветшалой. Эта крепость представилась мне в виде окаменевших исторических событий. Вместе с сезоном старости года и моя старость, и старость стены, и старость человечества, и старость славного Османского государства, и смерть государства халифов, и старость мира погрузили меня в очень печальное, жалкое, одинокое состояние и заставили посмотреть с вершины этой крепости на долины прошлого и горы будущего, и я посмотрел. Находясь в окружении мраков четырех-пяти старостей, которые исходили одна из другой и от самых чёрных душевных состояний, которые я ощутил в Анкаре, я стал искать некий свет, некое утешение, некую надежду.
В поисках утешения я посмотрел направо, то есть в прошедшее прошлое, и это прошлое представилось мне в виде огромного кладбища моего отца, предков и всего моего рода, и вместо утешения, оно напугало меня.
В поисках лекарства я посмотрел в будущее, являющееся левой стороной, и увидел его в образе мрачной великой могилы моих ровесников и будущих потомков, и это, вместо близости общения вселило в меня ужас.
Испугавшись правой и левой сторон, я посмотрел на свой сегодняшний день. Моему беспечному и увлеченному историей взгляду этот сегодняшний день представился в виде похорон моего положенного в некий гроб тела, страдающего от отчаянного движения на половине пути к смерти.
