Марат был врачом, обычным, солидным врачом (уж на что гуманная профессия!), с широкими научными интересами. Так, еще 17-летним юношей, в 1760 году, Марат просил разрешения поехать в Сибирь, а говоря точнее – в Тобольск с аббатом Шаппе д'Антерош, чтобы наблюдать там прохождение Венеры через диск Солнца.
Между прочим, одно время Марат был личным врачом графа д'Артуа, будущего вождя контрреволюционеров.
Политикой он в предреволюционные годы не занимался, но публиковал немало работ, в том числе на общественные темы. В частности, занимался уголовным законодательством (трактаты «Цепи рабства», 1774; «План уголовного кодекса», 1780 и др.), причем последовательно выступал за смягчение законодательства, в частности – за отмену законов, по которым наряду с самим преступником наказывается его семья.
Тут уместно сказать, что распределение сил «за» и «против» гуманизации законодательства было несколько своеобразным, а нам, знающим о последующих событиях, оно вообще может показаться абсурдным. Так, в пользу гуманизации законов – за отмену варварских видов казни, вроде колесования, отмену пытки и так далее – высказывались будущие вожди революции: Марат, Робеспьер, Бриссо. Ну, это еще понятно, они высказывались за прогрессивные меры. Но и правительство, министры Людовика XVI действовали в том же духе! А кто же противился этому? Те самые парламенты, которые считались главным бастионом борьбы с деспотизмом! Реформа, предусматривавшая отмену самых варварских мер, была начата еще до революции, и характерно, что ее главными противниками выступали именно парламенты, тогда как королевская власть действовала, можно сказать, в духе Робеспьера и Марата, тогдашних Робеспьера и Марата.
Так бывает нередко. Как мы помним, «Друг людей» Виктор Мирабо, отец трибуна революции, собрал чуть ли не рекордное количество «королевских писем», с помощью которых периодически отправлял в тюрьму то свою жену, то сына, то дочь. Но если почитать его труды, окажется, что он выступал с самых прогрессивных позиций. А королевские министры, уступая давлению прославленного маркиза, все же старались смягчить условия заключения его родне.
Тэн пишет, что «не будь Революции, Марат, вероятно, кончил бы в сумасшедшем доме», но это едва ли соответствует истине. Скорей всего, он прожил бы жизнь солидного врача, хотя и с различными «пунктиками». Да, он критиковал Ньютона, называл Лавуазье «шарлатаном-академиком». С кем не бывает? Вот и Гете считал, что ньютоновская теория цветов совершенно ошибочна, а правильную теорию придумал он, Гете. Но поскольку Гете посвятил свою жизнь поэзии и государственной деятельности, то его теорию цвета мы расцениваем как милую слабость, которая только делает великого человека еще более привлекательным.
Марат не был великим человеком, но и с ним дело обстояло таким же образом… но на беду грянула революция.
3
Это время, когда всем хочется высказаться, будь то Мирабо, Робеспьер, Демулен, Луве или кто другой. Все, буквально все выпускают в свет брошюры или газеты. При этом надо иметь в виду, что тогдашние так называемые газеты не имели ничего общего ни с современными таблоидами, ни с «Таймсом» или, допустим, «Северной пчелой» – солидными газетами XIX века. Издатель газеты был ее же автором, часто единственным, который публиковал в каждом номере свою очередную статью. Газета Марата называлась «Друг народа», и название газеты, как это иногда случается, мало-помалу перенесли также и на ее автора-издателя. Латинским эпиграфом, который он выбрал для своей газеты, было: Ut redeat miseris abeat fortuna superbis. (Богатство да оставит богатых и перейдет к бедным.)
О чем же писал Марат?
Вначале, в 1789 году, взгляды его (судя по текстам) довольно-таки умеренны. Он высоко ставит короля и Неккера; его лозунги направлены не к бедноте, а к среднему классу. Даже в августе 1790 года он все еще считает, что «именно такой король нам и нужен». Лишь после бегства он меняет свой взгляд в отношении короля.
Но, в отличие от многих других, он (по словам видного революционера и республиканца Робера, вскоре умершего) «считает себя единственным патриотом во Франции». В сущности, именно поэтому он готов мириться с существованием короля или Неккера, но страстно ненавидит Мирабо, Байи, Лафайета – истинных лидеров революции 1789 года. Неккер, уже отставший от событий, Марату, так сказать, не соперник. А эти – соперники, да еще и удачливые соперники. Он обвиняет в измене практически всех лидеров Революции: Мирабо, Барнава, Верньо, Бриссо… и если он не обвиняет ни Робеспьера, ни Дантона, то, видимо, только потому, что ни тот ни другой – далеко еще не лидеры.
Взгляды и призывы Марата быстро радикализуются.
Через год после взятия Бастилии он пишет: «С какой стати это глупое ликование? Революция была до сих пор для народа тяжелым сном», еще ничего не сделано.
Несколько позже: «Революция не удалась… Патриоты не смеют показаться на улицу, и враги свободы наполняют трибуны Сената» (то есть Законодательного собрания).
Те же инвективы год спустя: «Вот уже три года, как мы волнуемся, чтобы добиться свободы, и тем не менее мы стоим дальше от нее, чем когда-либо. Революция обратилась против народа. Для двора и его приспешников она является вечным поводом для заискивания и подкупов; для законодателей она открыла поприще их вероломству и лицемерию… Для богатых и скопидомов она уже теперь не что иное, как путь к незаконному обогащению, к спекуляциям, к мошенничеству, к хищениям. Народ же разорен…»
Тема неизменна. Народ страдает, а враги повсюду! – вот о чем пишет Марат день изо дня.
Марат, бесспорно, любил народ. Но… он любил его слишком рьяно. Это до добра не доводит.
Марат был безоговорочно, скажем определеннее – безумно уверен в собственной непогрешимости. В другую эпоху Марат мог бы стать основателем новой религии, данные для этого у него были, но Век Просвещения для этого подходил плохо. Он стал пророком… любви к народу? Нет. Ненависти к его врагам. Он попеременно говорит то о том, что «революция погибла», то о том, что хотя революция продолжается, но ровно ничего еще не сделано.
И в последнем я, пожалуй, готов с ним согласиться. Но с существенной поправкой.
Марат говорил о том, что революция ничего не сделала для низов общества. Пусть это преувеличение, но резон в нем есть. Однако дело ведь в том, что революция и неспособна что-то сделать в этом направлении. Революция разрушает, а не строит.
Потом, на расчищенном месте, в принципе можно попытаться что-то построить. Иногда даже удачно – та же Великая французская революция доказывает это. Еще Мирабо советовал королю не просто примириться с разрушениями, но воспользоваться ими: «разве так плохо разом отделаться от парламентов, от местных автономий, от церковных властей, от привилегированных сословий, даже от дворянства? Ришелье бы понравилось, чтобы в государстве было только одно сословие».
Мирабо имел в виду, что все это было выгодно для королевской власти (в то время еще сохранялась надежда, что она уцелеет). И Мирабо был прав: это доказал Наполеон, который действительно выстроил на месте разрушенной новую и более эффективную Францию. Правда, королям это мало помогло.
4
Таковы писания Марата. А делал ли он что-нибудь, помимо издания газеты?
В событиях начала революции он, по-видимому, не участвовал. Но уже со взятием Бастилии он, по его собственным отчетам, – в гуще событий. Само взятие Бастилии – это чуть ли не всецело его заслуга. Он-де задержал большой отряд, чуть ли не армию, которая шла на помощь гарнизону. Эти его заявления подтверждают, что он лишен всякого чувства меры. Может быть, именно в этом секрет его успеха? Действительно, как говорит Тэн, Марат постоянно находился в одной фазе с народом.
«Вы на 200 лет впереди своего времени», – говорил Марату Демулен. А марксисты скажут впоследствии, что Марат был первым или одним из первых, кто заговорил о классовой борьбе. Действительно, Марат одним из первых заметил, что «третьего сословия», как единого целого, не существует – есть буржуазия и «народ» (при желании можно также сказать: «и чернь», «и пролетариат»). И если буржуазия и особенно крестьяне сильно выиграли от революции, завладев имуществом церкви и эмигрантов, то городской пролетариат сильно проиграл. Отсюда все парижские бунты революционных лет – от разгрома фабрик Ревельона в апреле 1789-го до дня 1 прериаля III года (20 мая 1795), когда народ ворвался в Конвент и поднес председателю на пике голову одного из депутатов. Впрочем, Марата тогда уже давно не было в живых.
Но вернемся к рубежу 1780-х – 1790-х годов. Осенью 1789 года Марат яростно протестует против закона о военном положении. Этот принятый в октябре закон давал власти в известных случаях право применить силу против беспорядков. Разумной ли была эта мера? Если судить по тому, что протестовал один только Марат – можно думать, что мера была необходимой (даже Робеспьер высказывался против с большими оговорками, ссылаясь на то, что сначала, мол, надо создать суд, который мог бы судить преступления против нации). Но если судить по последствиям, то, возможно, лучше было его не принимать. Закон, который принят, но не действует – худший из вариантов. И если власть принимает закон против беспорядков, но не в силах или боится его применять – то уж лучше, чтобы такого закона не было вовсе.
