— Не всегда, — буркнул он, поняв, что она разгадала его мысли, но сочувствия не проявила. — Бывают еще запятые и всякие многоточия, которые ставятся посередине.
— Давай не будем проводить урок русского языка.
— Давай, — согласился он, но с места не сдвинулся. Она посмотрела на него исподлобья, повернулась и пошла вперед. Вспомнив ослика — того самого, которого Шурик в «Кавказской пленнице» с места не мог сдвинуть и который шел только вслед за симпатичной девушкой, Алексей медленно поплелся следом.
Она обернулась. Дождалась, пока он ее догонит, просунула руку под локоть, улыбнулась чему-то, не дав никаких пояснений.
— А где ты живешь? — Услышав свой голос, Алексей подумал: наверное, именно с такой интонацией преступник произносит слово «виновен», признаваясь в своих злодеяниях, лелея лишь последнюю надежду на то, что чистосердечное признание облегчает наказание. Слабую, призрачную надежду.
— Да вон в том доме, я же тебе вчера показывала.
Он посмотрел в ту сторону, куда она кивнула. Обыкновенный, ничем не примечательный, ничуть не зловещий дом. И правда, на кой черт они ему сдались, эти прыщавые подростки?
«Фотографии, — промелькнула спасительная мысль. — Мы будем смотреть фотографии. Это вполне естественно, так всегда бывает, когда первый раз приходишь в гости. Мне очень интересно посмотреть, какая она была в детстве. То есть совсем маленькая. Потом, может, попьем чаю с печеньем. Можно посмотреть телевизор, пожалуй… Мультфильмы…»
— Эй, что тебя так рассмешило? — Она требовательно дернула его за рукав. Мелькнула на лице легкая тень обиды, как будто ее забыли пригласить на веселый праздник, оставили дома одну учить надоевшие уроки.
— Ты мультфильмы смотришь вообще?'
— Мультфильмы? Вот еще. Даже в детстве не смотрела.
— Даже в детстве, — повторил он. — Странно как-то.
— Скажи, что я чокнутая. Ты уже говорил, скажи еще раз.
— Извини…
— Да нет, я не обиделась. Сейчас направо. Вот мы и пришли.
«Приплыли», — обреченно простонал внутренний голос, Алексей вздохнул и запретил себе, дал честное слово, что больше не будет думать об этом. О чем «об этом» — было в общем-то не совсем понятно…
Она включила в прихожей свет, и Алексей присвистнул от удивления:
— Ничего себе!
— Все, когда первый раз приходят, так говорят. — Она окинула равнодушным взглядом просторный, огромный холл, который только подлец или недоумок мог бы обозвать прихожей. — Говорят, что такие только в журналах бывают. А мне плевать.
Алексей в который уже раз за время их общения понял только то, что он ничего не понял.
— Это он под заказ планировку делал. Когда дом только строился, вместо двух квартир, которым здесь положено быть, сделали одну. Дизайнера из Москвы выписывал, плитку вот эту из Италии привозили… Тебе правда это очень интересно?
— А он — это вообще кто? Господь Бог?
— Мамин муж, — откликнулась она уже из глубины квартиры. — Но это почти одно и то же. Да проходи же ты, чего застрял на пороге!
— Это который Сергей?
— Сергей, Сергей, он самый. Идем.
Он послушно шел за ней, озираясь по сторонам.
— Ты, похоже, не из бедной семьи девочка.
Она застыла, медленно обернулась к нему. И он почувствовал себя подлецом — последним из последних, самым состоявшимся на земле подлецом. Даже дышать трудно стало.
— Откуда ты берешь эти свои взгляды, скажи мне…
Она ничего не сказала. Наверное, потому, что не смогла расслышать слов, которые, как крик, прозвучали только в его сознании. Вместо этого, не в силах молчать, он произнес первое, что пришло в голову, первое, что шло вслед за тем, что было невозможно выразить словами:
— Умойся наконец, а?
Она распахнула дверь:
— Вот моя комната. Проходи.
И проскользнула мимо, потом скрылась за каким-то поворотом немыслимого изгиба стены и исчезла.
Он вошел внутрь. Вошел и снова удивился, отстранение подумав, что пора бы уже и прекратить каждый раз удивляться, иначе под конец дня с ума сойти можно будет или умереть с застывшей на лице улыбкой идиота. Комната была — как осколок погибшей шлюпки, который из жалости тащили на берег, свалив на палубе большого корабля. Обои в квадратик, определенно производства Саратовской обойной фабрики, причем не самый шикарный образец, выцветший коврик на полу, диванчик, обитый гобеленом, письменный стол — коричневая, потрескавшаяся местами полировка такого же цвета, как на двустворчатом платяном шкафу в углу, — стопка учебников в уголке, затертые корешки книг на полках. Стул в углу, на столе — покрытый пылью старый аккордеон. Не хватало только таблички с надписью: «Здесь в конце прошлого века жил и работал…», чтобы успокоиться наконец и понять, что ты просто попал в музей. Где она откопала всю эту рухлядь?
— Таким образом подростки демонстрируют свой протест. Против пошлости и бездуховности окружающего их мира. Яркая иллюстрация. Не будем судить их строго, подростков, ведь они, в сущности, еще не люди, атак, подростки… — прокомментировал увиденное знакомый голос за кадром. Алексей обернулся и попал в кадр — она стояла на пороге, прислонившись к дверному косяку, пытаясь улыбаться. Трудный ребенок. С ясным взглядом и чистым, без малейших следов косметики, лицом.
Захотелось схватить ее и прижать к себе, вырвать из этого странного мира, из пространства, которое ее окружало, из времени, из ее возраста, чтобы она снова стала маленькой девочкой — совсем маленькой девочкой, или пусть стала бы взрослой, пусть постарела бы лет на пять, черт с ними, с годами. Пусть семь, десять, пусть двадцать, двадцать пять, но не пятнадцать. Только не пятнадцать…
— Нравится?
— Нравится, — честно ответил он, потому что в тот момент, когда она появилась, этот «музей боевой славы» показался райским уголком.
— А мне кажется, без косметики я совсем как бледная поганка.
— Ты не бледная и не поганка. А я вообще-то про комнату говорил.
— Про комнату? Что же здесь может нравиться? — Она не поверила.
— Все… — он оглянулся по сторонам, — вот все, что здесь есть. Ты на баяне играешь?
И остановил свой взгляд на ней — дальше взгляд почему-то не двигался, как тот самый ослик, в который раз подумал Алексей.
— Это аккордеон.
Она смотрела на него долго и пристально, почти без выражения, как будто просто отыскала для взгляда комфортную точку, дала ему отдохнуть. Совсем как Алексей два дня назад пялился на лестницу.
— Эй! — Он щелкнул пальцами в воздухе. — Ты где?
— Я на кухне. Сейчас приду.
Она снова скрылась, оставив его в одиночестве. Он нерешительно прошел вперед, по инерции — к книжным полкам. Там была по преимуществу русская классика — Тургенев, Толстой, Достоевский, мелькнули Гюго и Агата Кристи. Набокова он не приметил, ничего из современной прозы, которую он так любил, тоже не было. Одна книга заинтересовала его своим странным — не то чтобы странным, а несколько неуместным в окружении «Анны Карениной» и «Идиота» — названием: «Молекулярно-цитологические основы закономерностей наследования признаков».
