стал тем самым педантичным господином, для которого эта сцена была лишь очередным экспериментом по деконструкции.
— Знаете, Ксения, — произнес он, застегивая пуговицы на рубашке, — вы оказались гораздо интереснее, чем Елена. В ней была лишь хрупкость, а в вас была структура. И именно поэтому ломать вас было так приятно.
Борис Аркадьевич вышел из комнаты, оставив Ксению лежать на холодном кафеле среди клочков разорванной книги. Он не обернулся, чтобы проверить, жива ли она или способна ли подняться. Для него она уже перестала быть живым человеком; она стала завершенным проектом, отработанным материалом, который больше не вызывал в нем ни любопытства, ни желания. Его удовлетворение было холодным и расчетливым, как отчет о проделанной работе.
В коридоре его ждал Иван Иванович. Менеджер, как всегда, был безупречно одет, но его взгляд, скользнувший по лицу клиента, выдавал профессиональную тревогу. Он пытался уловить малейший признак недовольства, ведь Борис Аркадьевич был клиентом капризным и непредсказуемым, а его аппетиты к разрушению человеческого достоинства росли с каждой новой встречей.
— Надеюсь, Ксения соответствовала вашему запросу на «структурный надлом»? — вкрадчиво поинтересовался Иван, аккуратно касаясь локтем спины клиента, направляя его к выходу.
Борис остановился и медленно посмотрел на менеджера. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах застыла странная, почтитоскливая пустота.
— Она была прекрасна в своем падении, Иван. Но теперь она пуста. А пустота мне быстро надоедает.
— В этом и заключается трагедия потребления, Борис Аркадьевич, — с мягкой улыбкой ответил Иван Иванович, понимая, что клиент снова находится в фазе экзистенциального голода. — Вещи, которые ломаются слишком легко, теряют свою ценность в тот самый миг, когда трещина становится явной. Нам нужен материал с более высоким пределом прочности.
Они медленно шли по длинным, застеленным тяжелым бархатом коридорам клуба, где запах дорогих духов смешивался с едва уловимым ароматом застоявшегося страха. Борис шел, задумчиво разглядывая свои ногти, на которых еще остались следы от царапин Ксении. Эти отметины не вызывали у него ни злости, ни сочувствия — лишь легкое недоумение от того, насколько быстро человеческое существо превращается из «личности» в «реакцию».
В дверях ждал дядя Петя. За последние месяцы он заметно примелькался в клубе; его засаленный пиджак и специфический запах перегара, который не мог скрыть даже самый дорогой одеколон, стали частью интерьера. Он стоял, привалившись к стене, и с какой-то животной внимательностью наблюдал за Борисом. Петя был единственным, кто видел в этих процессах не «деконструкцию», а простое, почти сельское забивание скота, и эта примитивность делала его незаменимым посредником между миром высокого глянца и грязной реальностью.
— Ну что, шеф, — прохрипел дядя Петя, — Ксюша-то как? Совсем в щепки?
Борис Аркадьевич остановился и посмотрел на дядю Петю с легким отвращением, которое, впрочем, было частью их привычного взаимодействия. Этот человек был для него чем-то вроде санитара в операционной: необходимым, но вызывающим брезгливость элементом, который убирает за хирургом кровавые обрезки.
— В щепки, Петр. Совершенно в щепки, — ответил Борис, и в его голосе прозвучала нотка разочарования. — Но теперь она просто мусор. А мусор не вызывает аппетита.
Иван Иванович, почувствовав, что клиент находится в критической точке между насыщением и новой жаждой, быстро вмешался. Он знал, что если Борис сейчас уйдет в состоянии этой серой скуки, он может не вернуться. Ему нужно было предложить что-то, что не просто «сломается», а будет сопротивляться на каком-то совершенно ином, недоступном для Елены или Ксении уровне.
— Борис Аркадьевич, позвольте мне предложить вам кое-что особенное, — вкрадчиво произнес менеджер, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Мы как раз получили сведения о женщине, которая считает себя выше любой системы. Она не просто горда, она обладает своего рода религиозным фанатизмом в отношении своей чистоты и неприкосновенности. Она никогда не была в подобных заведениях. Это не просто «высокое происхождение», это — убеждение, которое она считает истиной в последней инстанции.
Борис Аркадьевич на мгновение замер, и в его глазах впервые за вечер вспыхнул настоящий, хищный интерес. Религиозный фанатизм, чистота, убежденность — это были слова, которые вызывали в нем почти физический зуд. Если Елена была хрупким стеклом, а Ксения — сложной структурой, то женщина с идейным стержнем была для него настоящим вызовом. Ему хотелось почувствовать, как эта «истина в последней инстанции» трещит под давлением его воли, как святая уверенность сменяется животным отчаянием.
— Убеждение, значит? — переспросил Борис, и его голос стал опасно тихим. — Это звучит как обещание долгого и мучительного процесса. Надеюсь, её «чистота» не окажется просто прикрытием для отсутствия воображения.
Иван Иванович понимающе кивнул, его лицо выражало крайнюю степень уверенности в качестве предлагаемого «товара». Он знал, что такая добыча требует особого подхода: её нельзя было просто купить или заманить, её нужно было вырвать из привычной среды, создав ситуацию, в которой её убеждения стали бы её же ловушкой.
— О, поверьте, Борис Аркадьевич, она искренна до мозга костей, — заверил менеджер. — Она считает, что её тело — это храм. И именно поэтому будет так поэтично увидеть, как этот храм будет осквернен вами. Мы уже начали подготовительную работу. Она находится в состоянии легкого замешательства, не понимая, как оказалась в нашем мире, но её гордость всё ещё заставляет её смотреть на нас как на демонов.
7
Борис Аркадьевич не стал ждать следующего визита. Он потребовал, чтобы «храм» был представлен ему немедленно, в обстановке, которая максимально подчеркивала бы контраст между её убеждениями и реальностью этого места. Иван Иванович, понимая, что клиент находится в состоянии высокого возбуждения, распорядился подготовить одну из самых уединенный комнат клуба — ту, что была обставлена с подчеркнутой, почти издевательской роскошью: белые шелка, тяжелые золоченые рамы и запах лилий, который в сочетании с сыростью подвала создавал атмосферу похоронного бюро для живых.
Женщину звали Мария. Ей было тридцать два, и она действительно была воплощением той идейной чистоты, о которой говорил менеджер. Она попала в клуб не через объявление о работе, а через серию трагических случайностей и долговых обязательств её родственников, которые были цинично «перепроданы» Ивану Ивановичу. Когда её ввели в комнату, она не была раздета или унижена физически; на ней было строгое темно-синее платье, закрывающее всё, кроме кистей рук и лица. Но её взгляд — прямой, полный искреннего ужаса и одновременно свысока
