Майор вытащил из альбома фото и протянул Генриху.
– Нет, так не принимаю, – отстранил его руку Гольдринг. – Подарок надо надписать.
– Если дело за этим…
Шульц взял ручку и размашисто написал на обороте: «Лейтенанту фон Гольдрингу от майора Шульца».
– Благодарю, очень благодарю, – Генрих спрятал фотографию за борт мундира.
– Да, я согласен с вами, генералу Даниелю сегодня не до подарков, – вздохнул Генрих, – вторая операция подряд проваливается.
– Вы считаете первой – «Железный кулак»?
– Да, а теперь «Зелёная прогулка»…
– А чем, по-вашему, это объясняется, герр лейтенант? – внимательно вглядываясь в лицо Генриха, спросил Шульц. Взгляды их скрестились.
– Я разведчик с детства, и хоть я младше всех офицеров разведки корпуса, но никто не разуверит меня в том, что в штабе действует отлично замаскированный шпион.
Шульц откинулся на спинку стула, ноздри его большого носа чуть вздрагивали, словно чуяли добычу, а глаза сощурились в узенькие щёлочки.
– Вы думаете? – хриплым голосом переспросил он Генриха.
– Уверен. Даже более – твёрдо убеждён. Но ведь мы, майор, собирались сегодня развлечься, а завели разговор о таком больном и таком неприятном для нас, двух штабных офицеров, вопросе.
– Верно, – согласился Шульц. – Давайте, в самом деле, поговорим о чём-либо ином.
– Скажите, пожалуйста, герр майор, как вы сохраняете такую уйму негативов? – с любопытством спросил Генрих.
– Негативы я сжигаю. Если есть фотографии, незачем возить с собой лишний груз. Но почему это вас заинтересовало?
– Случается, что возникает потребность дублировать какую-нибудь старую фотографию. Вот и пригодились бы негативы.
– До сих пор не было в этом потребности, – пожал плечами майор.
– Допустим, какой-нибудь вашей фотографией заинтересуется гестапо, что тогда? Придётся вырывать фотографию из этого альбома, и у вас не останется копии.
Глаза Шульца округлились, в них промелькнула тревога.
– Зачем же гестапо интересоваться моими фотографиями?
Генрих вдруг согнал с лица улыбку, глаза его глядели на майора холодно и враждебно.
– Ведь не все же такие доверчивые простачки, как вы думаете, майор.
– Я вас не понимаю! Объясните, что всё это значит? – голос майора срывался от возмущения. – К вашему сведению, барон, я не потерплю оскорбления. А ваши намёки звучат, как оскорбление. Не забывайте, лейтенант, что я старше вас чином и вот уже почти десять лет на этой работе.
– Правила субординации, майор, здесь ни к чему. И не прикидывайтесь оскорблённым. Скажите откровенно, за какую сумму вы продали русским негатив фотографии, которую я спрятал в карман?
У майора перехватило дыхание. Он так побледнел, что его мутные серые глаза на побелевшем лице казались почти чёрными.
– Что? Что вы сказали? – наконец выдавил он.
– Могу повторить: за какую цену вы продали русским фотографию, или, вернее, её негатив?
– Мерзавец! – Шульц вскочил с места. Подбежав к спинке кровати, он сорвал с неё ремень с кобурой пистолета.
– Спокойно! Вспомните, майор, – не повышая тона, предупредил Гольдринг, – я стреляю лучше вас. Пока вы вытащите пистолет, я успею продырявить вас столько раз, сколько патронов в моём вальтере. Успокойтесь! Тем более, что порядочные люди всегда могут договориться, не прибегая к оружию.
Спокойный тон Генриха, а возможно, его угроза привели Шульца в себя. Он швырнул ремень с кобурой на кровать и подошёл к столу.
– Вы, лейтенант, оскорбили мою офицерскую честь. Я этого так не оставлю, – всё ещё вздрагивая от гнева, воскликнул майор.
– Благородный гнев. Вы чудесный актёр, майор! Но на меня, признаться, сцена, которую вы сейчас разыграли, не произвела ни малейшего впечатления.
– Чего вы от меня хотите? – прошипел Шульц.
– Я хотел спросить вас, – спокойно, как и прежде, продолжал Генрих, – приходилось ли вам видеть, как пытают в гестапо людей, на которых пало подозрение в предательстве? А впрочем, не будем останавливаться на подробностях. Ведь вы знаете, там есть такие мастера своего дела, что и мёртвого заставят говорить.
– Но почему именно со мной вы затеяли этот разговор, какое я имею к этому отношение?
– Прямое и непосредственное. Неужели вы до сих пор не поняли, что действовали очень неосторожно и у гестапо есть причины поинтересоваться, откуда возникла ваша страсть к фотографии?
– Я всегда честно выполнял свои обязанности офицера, и меня не в чем упрекнуть, – немного спокойнее проговорил Шульц.
– Есть вещественные доказательства, и им поверят больше, чем словам.
– Так в чём же вы меня обвиняете? – снова вскипел майор.
– Упаси боже, майор, я вас ни в чём не обвиняю, и вы с самого начала неправильно меня поняли. Я хотел лишь предостеречь вас от очень большой неприятности, а вы чуть ли не начали стрелять в меня…
Майор схватил бутылку с коньяком и отпил несколько глотков прямо из горлышка. Зубы его выбивали мелкую дробь о стекло.
– Скажите, наконец, барон, в чём меня могут обвинить? – почти простонал Шульц.
– Успокойтесь, майор, – холодно остановил его Гольдринг. – Ведь вы носите мундир офицера, а не передник горничной! Дело в том, видите ли, что на совещании в штабе, несколько недель тому назад, когда обсуждались причины провала операции «Железный кулак», вы завели разговор о том, что у русского командования была копия карты, составленной немецким командованием. При этом вы намекнули, и достаточно прозрачно, на мою особу.
– Но, поверьте, это было лишь предположение, вы сами сказали – намёк.
– Это была попытка свалить вину с больной головы на здоровую! Испытанный метод людей, которые прячут концы. Уже тогда я понял, почему вы проявили такую бдительность, а теперь получил подтверждение.
Генрих взял со стола альбом и раскрыл его там, где была вставлена фотография генерала Даниеля.
– Взгляните сами, – указал Генрих. – На этом снимке фактически сфотографирована карта операции, а генерал Даниель вам был нужен, чтобы отвлечь внимание. Если негатив этого фото пропустить через проекционную камеру, то получится точнейшая копия стратегической карты. Вы сами обозначили дату – фотография сделана двенадцатого числа, то есть до начала операции. А для того, чтобы подготовиться к встрече, русским не потребовалось много времени. Все знают вашу любовь к деньгам и, конечно, поверят, что вы продали карту русским за большую цену… А в результате – две наши дивизии фактически перестали существовать… Негатива у вас нет, значит – он у русских. Так ведь?
