его вверх и изучал ощущение, как кровь приливает к затылку, заполняя, как мне казалось, пространство между мозгом и черепной костью. Открывал глаза, закрывал.
Обрывки фраз мотались по голове, точно по лабиринту. Слова водителей, подвозивших нас вчера, соединялись в одну пеструю исповедь — исповедь человека, который замучился выдумывать мотивы, чтобы в который раз сесть за руль и выехать в путь по асфальтной полоске, разрезающей пейзаж средней полосы. Большие расстояния, большие города, большой разрыв между желаемым и действительным.
— Ты как будто не любишь китайцев, — произнес я.
— С чего такие выводы?
— Подчеркнула, что айтишники китайские.
— Вот оно что. Что ты знаешь о квотах для IT-сектора?
— Просвети.
— Во многих госкомпаниях и органах есть квоты для китайских айтишников. Китай обкатывает у нас молодых спецов. Фармит опыт. А мы в ответ поставляем дешевую рабочую силу, которая за гроши собирает холодильники на китайских предприятиях где-нибудь в Челнах.
— Умно.
— Надеюсь, в один день рабочие в Китае восстанут и раскулачат местных олигархов.
К Москве горло пересохло. С тревожным предчувствием я сглотнул слюну. Словно пемзой по ссадине шкрябнул.
Очередной торгаш подстерегал нас на перроне. На этот раз нам впаривали аптечку, «базовую и многофункциональную» одновременно. Эксклюзив, с дефицитными китайскими турникетами.
— Маме своей подари, — порекомендовал я.
Оказалось, что поезда в Тверскую область уезжали с Ленинградского вокзала. Зарема, безусловно, знала об этом, когда подписывала меня на такой бросок.
— Пожалуйста, только продержись до Ленинградского, — повторяла она, включив мамку-мотиватора. — Не падай без сил, хорошо?
Чуть ли не за руку меня повели в метро. Я покорно спустился по эскалатору в жерло станции Курской. По белому залу с имперскими колоннами и люстрами двигались москвичи и так называемые гости столицы вроде меня.
Перекатываясь с Курской на Комсомольскую, как с уровня на уровень в компьютерной игре, я вслушивался в голос диктора. Диктор постиг дзен и потому вещал обо всем величественно и отстраненно. Голос сообщал, что закрыт участок между Автозаводской и чем-то там еще, и велел пользоваться иноземным транспортом.
На Площади трех вокзалов курсировала толстушка-промоутер в синем прямоугольном плаще, надетом через голову. Табличка с номером телефона болталась на груди.
— Линзы от производителя. Япония, Германия, Южная Корея. Качественно и доступно. Линзы от производителя.
Наверное, все-таки наземным транспортом, а не «иноземным». Не так впечаталось в ухо.
— Поспешим, умоляю тебя. У нас пятнадцать минут. Пятнадцать долбаных минут.
Я засеменил вслед за Заремой к кассам самообслуживания. Она на ходу достала тысячную купюру.
— Вроде наше направление.
Зарема начала тыкать пальцами в кнопки меню.
— До Твери не поедем. Клин — слишком рано, это Подмосковье. Выбирай, Редкино или Завидово.
Я вообразил тертую редьку, и в горле засвербило.
— Завидово, — прошептал я.
— Никогда там не была.
Рамка металлодетектора, лента для сумок, спасибо.
Меня переполняла решимость втащить первому же продавану. С удвоенным ожесточением, если осмелится толкать мне что-то с таким видом, будто от сердца отрывает.
Охотников не нашлось.
Сиденья, по три в ряд, украшала яркая обивка. Я сел у окна, в оранжевое кресло. Зарема заняла синее. Между нами осталось зеленое с засохшими разводами, будто от йогурта.
Напротив нас пристроился интеллигентного вида тюрк-киргиз, казах, якут — с горчично-желтым, в тон джемперу, лицом.
Едва тронулись, Зарема подключила телефон под сиденьем. Мы на всех порах помчались в новую глушь.
— Успели! — воскликнула она. — Не могу поверить, что успели. Отлично сработали. Спасибо тебе!
Обманом увлекла в поездку, завезла в глушь, лишила сна и теперь сподобилась на благодарность. И как язык не отвалился от добрых слов.
— Хардкор закончился. Завидово через час с небольшим. Теперь пока спи. Хочешь, постерегу твой сон?
— Так мило, я расплачусь.
Реакция на сарказм последовала незамедлительно. Мелькнувшая в тоне Заремы нежность улетучилась.
— Даже отвечать не стану.
— Ну и не отвечай.
Якут, до того наблюдавший за разговором, вмешался:
— Какой-то ты, парень, нервный.
— Тебе чего?
— В поход собрались? С таким настроением в поход не ездят.
— Зря к нему пристали, — нарочито понизила голос Зарема. — У него горе. Такую жесть сотворил, что рассказывать страшно. Приготовил картошку на прогорклом масле.
Кофеиновый заряд иссяк. Название «Завидово» засело в голове.
Смыслы, его наполнявшие, вертелись вокруг одного-единственного слова. Жители, завидовцы и завидовки, завидчане и завидчанки, завидяне и завидянки, собрались на завалинке и придумали себе такое название, чтобы им завидовали. Или кто-то из москвичей так завидовал местным, что нарек безымянную станцию звучным именем, вложив в него сердце. Или туда в эпоху Российской империи свозили завистников со всех краев, чтобы проводить в Тверской губернии парад зависти.
Ничего нет желаннее, чем въехать в Завидово на электричке и сдохнуть. Находишь укромный уголок и рассыпаешься в прах. Никаких тебе угрызений совести, душных споров и двой ных стандартов. Тихо скончаться в Завидово под финальные летние аккорды — все равно что секретную Нобелевскую премию мира получить. Наверняка Нобелевский комитет каждый год вручает сотни таких для самых скромных жителей планеты, возделывающих свой сад, пока остальные собирают на тепловизоры и швыряются злобой в чатах.
Толстой, кажется, умер на станции с похожим названием. Калиново, Сатаново, Сатрапово.
— Загугли, где умер Толстой, — попросил я.
Не отрывая взгляда от смартфона, Зарема прекратила скролить и набрала в поисковике.
— Астапово.
— Спасибо.
Я помолчал и добавил:
— У меня горло отекло, языком больно шевелить. Ты не в курсе, ковид еще актуален?
Зарема коснулась моего лба и задержала руку.
— Да ты горишь. Давно у тебя?
— С ночи, наверное. Задняя стенка конкретно так припухла. Нужен антибиотик.
— Говори меньше. Я пока поищу аптеки в Завидово.
На стене тамбура нас встретили инструкции на случай форс-мажора. Потянуть, переключить, открыть. Я закрыл глаза и расслабился. Меня покачивало как на ветру. В ушах свистело, а под ногами с лязгом проносилась земля, которую кто-то считал настолько своей и родной, чтобы проливать за нее кровь в тысячах километрах отсюда.
На перроне Зарема предложила понести мой рюкзак.
— Сам.
— Тогда давай пенку и палатку.
— Они ведь такие тяжелые.
Тем не менее я отдал.
— Аптеку нашла?
— Она в двух шагах.
По битому асфальту мы прошли сквозь частный сектор и очутились в микрорайоне с советской типовой застройкой. Дети катались на карусели, синие трико и тапочки торчали из-под
