смогла удержаться от смеха.
* * *
Мы получили ещё одну краткую лекцию от миссис Кинтаны, но я и не возражал. Ей было не всё равно. И это также помогло мне понять, откуда у Данте такое упрямство. От его матери, конечно. Закончив, она поцеловала нас обоих в щеку. Затем посмотрела на меня.
— Данте никогда не перестанет пытаться перехитрить меня. И он никогда не добьется успеха. Но это не остановит его от попыток. И скажи Лилли, что она гений. Завтра я верну ей тарелку с пирогом.
Это означало, что наши матери собирались обсудить своих сыновей, пока нас не будет.
* * *
Данте и я сидели на крыльце и смотрели в темноту. Он снял обувь.
— Когда мы шутили по телефону, ты не знал, что значит — похвально, не так ли?
Мне даже не нужно было смотреть на его лицо, чтобы понять, что у него выражение: — Я умнее тебя.
Я решил не обращать внимания на этот тон, к которому уже начал привыкать.
— Нет, не думаю, что когда-либо слышал его. Понятия не имел. Но теперь я добавил новое слово в свой лексикон.
— Лексикон?
— Лексикон, — повторил я. — Похвально. Это означает — достойно похвалы. От латинского — с отличием. Чтобы похвалить.
— Ну, ты только посмотри на себя, Аристотель Мендоса.
— Да, посмотри на меня.
— В мгновение ока ты будешь говорить как словарь.
— Ни за что, черт возьми, — сказал я. — Ни за что, блядь.
* * *
Данте проводил меня до грузовика.
— Я целую тебя прямо сейчас.
— Я целую тебя в ответ, — сказал я и уехал.
Тридцать один
Дорогой Данте,
Всё, о чём я могу думать — это ты. Всё, о чём я могу думать, каково это — спать рядом с тобой. Мы оба голые. Что ты будешь чувствовать, когда я буду целовать, и целовать, и целовать, и целовать тебя. И мне очень страшно. Я не знаю, почему мне так страшно. Я никогда не был так взволнован, так счастлив или так напуган.
Тебе тоже страшно, Данте?
Пожалуйста, скажи, что тебе страшно.
Тридцать два
Я НЕ СПАЛ ВСЮ НОЧЬ. Не мог уснуть. Данте. Данте. Данте.
Когда забрезжил рассвет, я вышел на пробежку. Я чувствовал солёный вкус собственного пота, стекавшего по лицу, и думал о собственном теле. Может быть, тело было похоже на страну, и если я собирался стать картографом, первое, что мне нужно было сделать, это нанести на карту своё собственное тело. И нанеси на карту тело Данте.
Когда я был в душе, я прошептал его имя. Данте.
Данте, Данте, Данте. Он был как сердце, которое билось в каждой клеточке моего тела. Его сердце билось в моём сердце. Его сердце билось у меня в голове. Его сердце билось у меня в животе. Его сердце билось у меня в ногах. Его сердце билось в моих руках, в моих ладонях, в моих пальцах. Его сердце билось на моем языке, на моих губах. Неудивительно, что я дрожал. Дрожь, дрожь, дрожь.
Тридцать три
ГРУЗОВИК ОТЦА БЫЛ ПОЛНОСТЬЮ забит нашим походным снаряжением. Папа не собирался позволять мне брать мой собственный грузовик. У нас была дискуссия, когда я вернулся с ужина в доме Кинтан.
— Эта штука хороша для езды по городу, но тебе нужно что-то надёжное.
— Ты хочешь сказать, что мой грузовик ненадёжен, папа?
— Ты смотришь на меня так, как будто я только что оскорбил тебя.
— Может быть, так и есть.
— Не переоценивай свою личность в этом грузовике, — сказала мать.
— Ты говоришь так, как будто тусовалась с миссис Кинтаной.
— Я приму это как комплимент.
Я и Данте, ни одному из нас никогда не удалось бы перехитрить упрямство наших матерей.
* * *
Мама протянула мне бумажный пакет, наполненный буррито, которые она приготовила, пока я бегал. Я заглянул в пакет и уставился на буррито, завернутые в фольгу.
— Какие именно?
— Huevos con chorizo y papas. [1]
Я не мог удержаться от улыбки. Она знала, что они были моими любимыми.
— Лучшая мама на свете, — сказал я. Она расчесала мои волосы пальцами. — Вы с Данте будьте осторожны. Возвращайся ко мне целым и невредимым.
Я кивнул.
— Обещаю, мам, я буду осторожен.
Она поцеловала меня — и осенила крестным знамением мой лоб.
— И повеселись.
Мой отец вручил мне ключи от своего грузовика.
— Не разбивай мой грузовик, пока меня не будет, — сказал я ему.
— Умный парень, — Он протянул мне немного денег.
— У меня есть деньги, папа.
— Возьми их
Я кивнул. Мой отец давал мне что-то. И это были не деньги, которые он мне давал. Это была частичка его самого.
Они помахали мне с крыльца, когда я заводил грузовик. Ножка смотрела на меня так, как будто я предал её, не взяв с собой в поход. Да, ну, она не выглядела такой уж несчастной, когда сидела между моими родителями. Папа любил эту собаку почти так же сильно, как и я.
Я помахал в ответ своим родителям.
Они казались такими живыми, мои мама и папа. Они казались живыми, потому что были живыми, живыми в том смысле, в каком большинство людей ими не были.
* * *
Данте и его родители сидели на переднем крыльце, когда я подъехал к его дому. Как только я подъехал, Данте сбежал по ступенькам с рюкзаком и всем прочим. Его родители помахали мне рукой.
— Если возникнут какие-либо проблемы, просто подойдите к телефону и позвоните нам.
— Хорошо, обещаю, — крикнул я в ответ.
Я заметил, что мистер Кинтана обнимал миссис Кинтану и целовал её в щеку. Он что-то шептал ей.
Когда Данте забрался в грузовик, он крикнул в ответ своим родителям:
— Я люблю вас.
Мне понравилось, что родители Данте вели себя так, как будто они только что поженились. В них было что-то такое, что заставляло меня думать, что они будут вечно молоды. Данте был таким же, как они. Он тоже навсегда остался бы молодым. А я? Я уже вел себя как старик.
Я включил зажигание. Я улыбался или ухмылялся, не знаю, что именно. Данте скинул теннисные туфли и сказал:
— Я писал для тебя стихотворение. Я ещё не закончил его, но у меня есть концовка. — Ты — каждая улица, по которой я когда-либо ходил. Ты — дерево за моим окном, ты —
