Вскоре губернатор с чиновником катят, глядят — караульные во фрукт вытянулись. Губернатор осклабился, рукой было к виску потянулся:
— Молодцы, солдатушки!
Да один-то вдруг лошадей под уздцы, Егор это был:
— А проездные платить будет кто?!
Побагровел губернатор, глазищами закрутил:
— Вы что, сучьи дети, приказа не знаете!!!
А Егор ему:
— Как же не знам — со всех проезжающих плату берём, а кто супротив, того бить велено! — И махнул рукой: — Лупи окаянных! Их благородие, господин исправник, нам всё разрешат!
Мужики к коляске кинулись. Губернаторский кучер с перепугу деру в тайгу, а у чиновника с губернатором резвости не хватило, глазом не успели моргнуть, как на землю стащили. Да поняли вовремя — лучше не перечить: чем тумаков получить али вовсе жизни лишиться — что в бумажниках было, все отдали. Отпустили их мужики, те не стали кучера дожидаться, погнали в большое село к исправнику, а как из виду-то скрылись, мужики мундиры скинули, на спящих караульных напялили и по домам скорей разошлись.
А губернатор как прикатил, исправниковы прихвостни и залепетали, что их благородие с её превосходительством на даче вашего превосходительства дожидаются. Губернатор нахмурился, в тайгу везти приказал, там и застал супругу с молодым полюбовником. Хоть племянник, а все же обидно — рогоносцем на всю губерню прославят. Куда подале в глухоманно село решил посадить. А чтоб чиновника ублажить, к вечеру сам караульных взялся допрашивать. Те отрезвели, не поймут, об чём разговор, будто память отшибло. А губернатор к лицам приглядывается и сам не признает никого.
— Кто такие? — стал дознаваться.
И открылось, что арестанты они переодетые.
В другом случае дело замяли бы, однако дознание при столичном чиновнике проходило, потому их обратно в тюрьму, а заодно и исправника под конвоем отправить пришлось.
В народе про то, как арестанты губернатора скараулили, разговоры долго ходили, да многие на нашенских мужиков глазом косили: у Егора и дружков его деньги вдруг немалые появились, а откуда — не сказывали. И купец Настасью за ямщика вскоре отдал. А на свадьбе-то объявил:
— Теперь, мол, спокоен за дочь — с таким ухарем не пропадет!
Ямщикова охота
В притрактовых сёлах извозом многие промышляли — у каждого лошадёнка-две, а коли хозяйство крепкое, и тройку держали. Ямщики друг перед другом хвастали;
— Мои жеребцы — огонь!
— А у меня зато — тяговые!
Однако лучшие-то у Петра Крутоярова были, ямщики про него говорили:
— Слово знает!
Пётр не отказывался:
— Ямщику без слова нельзя.
Бывалоча, с жеребцом необъезженным мужичонко совладать не могёт: ругается; бичом коня хлещет. А Пётр увидит, крикнет:
— Дай-ка я спробую!
Подойдёт, рукою коня погладит и шепнет ему. Жеребец ушами поведёт, глазами — мырг-мырг и, словно телок, губами к парню потянется. А Пётр скажет:
— Беречь коня надобно!
Удивится мужик:
— Ишь, какой жалостливый! Поди, сам готов в сани запрячься: силушки-то не занимать!
А и такое бывало: воз на гору лошадёнка не может вывезти; он её распряжёт, в оглобли встанет, хомут — на себя и вытянет. Смахнет со лба прядь мокрую:
— Где уж родимой, коли меня вон как прошибло!
Дюжий был: ни пурги, ни чаерезов-разбойников не боялся, а как на охоту за волком — всегда первый. Запряжет своего Каурку в кошевку — санки легкие. Поросёнка в ящике к санкам привяжет, Федю-дружка за вожжи посадит, и гуляют по степным дорогам. Поросёнка трясет, визжит он — волки голодные стаей за кошевкой из околков выскакивают, а Пётр бьет их в упор из двустволки.
Вдвоём-то на такую охоту не всякий выезжать осмеливался; конь выдохнется али споткнется да захромает — одолеют серые, к утру ни коня, ни охотников не останется. Потому и сбивались мужики в три-четыре ружья, да еще топор за кушаком у каждого.
Ну, а Пётр с Федей опасное дело забавой считали, не одну стаю в степи изничтожили. Мужики, как волки докучать шибко учнут, их приглашали. Покатаются ребята, постреляют — наутро едут, добычу по степи собирают.
Раз как-то выехали они в ночь. Луна яркая — далеко видать. Каурка ходко идет, поросёнок повизгивает. Покатались туда-сюда. Пусто в степи.
— Эге! — ухмыльнулся Пётр. — Видать, здесь всех серых повыбили. — И говорит другу: — К Мосихе давай-ка сворачивай. У деревеньки той три зимы не катались, мужики сказывали — волк объявился.
Федя ему: далеко, мол, до деревни отселева.
— Для Каурки далеко разве?! — удивился Пётр. Федя плечами пожал, припустил вожжи.
Глядят ребята по сторонам — не сверкнут ли где огоньки зелёные, не выскочат ли серые из колка. Вот и Мосиха показалась. Тут, откуда ни возьмись, волк выскочил — да к саням. Пётр волчий лоб на мушку поймал. Грохнул выстрел, волк подпрыгнул, будто увернулся от пули, и опять догоняет. Пётр из второго ствола, тот опять увернулся, уж вровень с Кауркою скачет, за шею ухватить пытается. Тут Федя изловчился, нагайкой хлестнул серого. Волк и полетел кубарем, далеко отстал.
Д конь в это время во весь дух скакал, так и влетели в деревню. Глядят, у одной избы шест длинный торчит, а к нему колесо от телеги да клок сена привязаны — постоялый двор, значит. Около него осадили коня. Пока хозяева просыпались, Пётр Феде и говорит:
— Глянь ружьишко — может, с прицелом что?
Федя ружье осмотрел, плечами пожал:
— В порядке все.
Пётр только руками и развёл:
— Неужто глаз мой отказывает?
Но вот засов заскрипел, мужичок-горбун хромоногий впустил охотников, на коня глянул:
— Ишь какой взмыленный! Чего гнали-то?
Пока Федя по двору Каурку выгуливал, Пётр мужику про волка и рассказал:
— Стреляю в упор, а ему хоть бы что! Впервой у меня этакое. Засмеют на селе, коли узнают. Хорошо, хоть Федюха не растерялся, нагайкой огрел, а то бы лишились Каурого.
Мужичок ничего не ответил, только головой покачал и захромал себе в избу. Задали ребята сена коню. В избу вошли, мужичок им на лавках у печки спать указал и знак подал: тихо, мол, не го хозяйку разбудите. Улеглись Федя с Петром, мужичок на печку забрался; помолчал-помолчал, да и зашептал.
— Это, ребята, волк-оборотень вас догонял: ни пуля его не берет, ни картечина. Третий год как объявился, деревню в страхе держит. Ваше счастье, что живы остались. Наши-то мужики намедни барашков в город возили, на ярмарку, только от деревни отъехали, у колков берёзовых старика бородатого увидали — стоит, руку поднявши. Подъехали, а тот волком обернулся и — к лошадям. Пока мужики за топоры хватались, серый лошадушек порешил, барана из саней выхватил, да и был таков. — Помолчал горбун: — Как теперь мужикам без коней-то? И хозяйке моей худо — ямщики деревеньку нашу объезжать стали, кормиться уж нечем.
Потом покряхтел, поворочался да, видать, и уснул. А Федя с Петром долго еще не спали, всё об одном думали: «Ишь ты, волк-оборотень? Пуля его не берёт!» А утром-то, как проснулись, слышат — самовар гудит, у стола хозяйка хлопочет, а горбуна на печке нет. Пётр на хозяйку глянул и рот раскрыл — красавица перед ним стоит; щёки румяные, глаза весёлые. Улыбнулась Петру, будто жемчугами сверкнула. Поставила самовар и с поклоном:
— Не пора ли к столу гостям дорогим? И Парфишка, работник мой, скоро вернется. Жеребчику вашему пошел сена задать. Утром-то я глянула — добрый конек!
Парни с лежаков вскочили, к столу подсели. Тут и Парфишка пришел, да сам невесёлый, да прямо с порога:
— Ночью волк, что за вами-то гнался, к соседу в овчарню забрался, порезал овечушек, то-то бабы щас убиваются.
Попили ребята чаю, а Парфишка всё в окошко поглядывал, поджидал будто кого-то. И говорит вдруг:
— Так и есть, опять Игнат к нам заворачивает.
Парни переглянулись:
— Чего мешкать, загостились уж.
С хозяйкой рассчитались. Федя-то первый к коню ушёл, а Пётр задержался — на хозяйку глянуть ещё раз хотел да заметил: у неё от лица кровь отхлынула, затряслась вся, сказала со вздохом:
