Читаем без скачивания Ловец человеков - Дмитрий Старицкий

— Ваше сиятельство, — ответил я на его поклон, согласно протоколу.

Четверо амхарцев, зрелых годами — тридцатник по виду разменяли все, оказались рыцарями ордена Святого Антония Великого, попавшими в мусульманскую засаду в пригороде Мероэ в Судане. В самом центре их орденских земель, где нападения мусульман в принципе не ожидалось. Так что ехали они в небрежении, даже не надев доспехи, за что и поплатились. Их старший, который весьма терпимо изъяснялся на слегка архаизированной латыни, назвался как Гырма Кассайя. Имена остальных абиссинских рыцарей я тут же забыл, потому что они прозвучали для моего уха полной абракадаброй. Буду общаться с ними как в армии — через командира.

— Если дадите нам оружие, ваше высочество, то мы встанем в битве плечом к плечу с вами, — заявил Гырма за всех своих собратьев.

Остальные сдержанно кивнули в подтверждение.

— Благодарю вас, — вернул я им сдержанный поклон.

Копта звали Бхутто, он был купцом, «попавшим под раздачу» ливийским пиратам, когда вывозил из Греции в Египет груз оливкового масла. Этот вечнозеленый перец был вообще полиглотом, разве что не знал васконского и русского. Общались мы с ним на окситанском наречии, переходя на латынь, когда что-то было непонятно. По его внешности трудно определить истинный возраст. Да еще эти его космы с проплешинами и бесформенная борода…

— Я всего лишь скромный негоциант, ваше высочество, и плохо владею оружием, но прошу вас, дайте мне его. Я не хочу еще раз попадать в плен, — с отчаянием заявил этот боевой хомячок.

Остатний колоритный персонаж, самый молодой в компании, здоровенный широкоплечий детина лет двадцати, хоть особо ростом и не вышел, успел не только отмыться до скрипа, но и, в отличие от остальных узников, побриться, выпросив на время бритву у моих людей. Оставил он на себе только черные вислые усы и длинный оселедец, намотанный на ухо. Точно дзапар, хоть вставляй его в картину Ильи Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», но для Сечи на днепровских порогах вроде как время еще не пришло. Этот парень, как заправский хохол, ни на каком языке, кроме «руського», не балакал, зная на остальных языках всего по нескольку фраз типа «Гитлер капут», «Сколько стоит?» и «Угости!». Закралось подозрение, что последнее слово он знает на всех существующих в мире языках. Позже выяснилось, что половецкий и татарский языки он знал даже лучше «руськаго». Впрочем, Микал с ним общий язык нашел. А мне так было даже легче, чем выходцу с самого западного ареала славянских языков.

— А ты, казаче, никак с Днепра будешь? — спросил я его по-русски, удостоверившись, что западных языков он не знает.

— Та ни, княже… С Ворсклы. — И лыбится, показывая крепкие молодые зубы.

— Будешь защищать корабль от нападения?

— Корабелю дашь — дык и разговору нет, княже, — подбоченился он.

— Сабли нет, есть рогатина, — огласил я список.

— Та хоть дрючок, лишь бы острый был, — осклабился он снова.

— А в плен-то ты как попал, такой шустрый да умелый?

Тут парень немного смутился, но врать не стал:

— Та мы, добрый человек, на Анатолию ходили на чаечке малость тутейших за зипун пощипать, так я тама на бабе попалился, — рассказывал он со смешочками типа «ну дык вышло так». — Зашли мы ночью в бухту шепотом, весла тряпками обмотав. Село бусурманское усе дрыхло без задних ног, даже собаки не брехали. Пока хлопцы их добро на лодки таскали, я знойненьку таку бабенку найшов, та и в кусты ее завалил — мыслил, успею… Не успел. С нее меня басурмане и сняли. У нее меж ног оказалось так узенько-узенько, а мой струмент, ты сам его видал, — с мисячного порося буде. Тока разобрался и вдул, тут меня агаряне и повязали, тепленького. А казаки уси сплыли вже. С зипунами. А меня связали и в кутю к баранам покидали, як куль, но даже не катували. Правда, и исти не дали. На третий день жиду продали. Тот меня в Истамбул на шебеке свез и там перепродал на галеру. Потом и на другую перепродали. Потом уже на эту. Пять рокив, считай, как все гребу и гребу. Конца-краю этим волнам не вижу. Вот те крест.

И перекрестился по-православному.

Окружающие нашу беседу не понимали. Кроме Микала, который, сложившись пополам от смеха, упал на палубу, закатился под фальшборт и страдальчески там икал, дрыгая ногами. Смеяться по-человечески, даже ржать, он уже не мог.

— Что он с меня смеется, княже? — обиделся казак.

— Да он такой же ходок по бабам, как и ты, — ответил я ему. — А смеется, потому что представил, что это не тебя, а его за задницу с бабы повязали. Я вот что хотел спросить: служить мне будешь? Дом твой далече отсюда будет…

— Не во гнев тебе буде сказано, не буду. Домой пийду, княже, в Полтаву. Дюже соскучился. А что далече отсель, мне то не боязно. Ты мне только корабелю дай и пару монет на хлиб с салом.

— А звать-то тебя как? — восхитился я этим экземпляром.

— Меня-то? — почесал он пятерней бритый затылок, будто припоминая собственное имя. — Мамай. Грицком крестили.

— Мамай, говоришь, казаче? — усмехнулся я.

— Та у нас уси в роду Мамай. Набольшие наши только стали по-литовски Глинскими князьями зваться. Им великий князь местечко Глину в удел дал. А Полтава-то — наш родовой город.

— А тот Мамай, что Москву воевать сто лет назад ходил, кто тебе?

— Это хан-то ордынский, который Кият Мамай?

Я кивнул в подтверждение.

— Родней он нашей будет. Предок у нас общий. У всех Мамаев.

— Хорошо. Об этом попозже поговорим. За кувшинчиком вина.

Дзапар довольно осклабился, выражая полную готовность употребить кувшинчик. Для начала…

Микалу вообще не надо отдавать приказаний. Все сам чует, что нужно. Вырос из-под палубы, и с ним — сержант. Потом и стрелки объявились с рогатинами в охапках, которыми они и оделили бывших узников совести.

— А где этот сиреневый амазон? — спросил мой раб, подтаскивая страхолюдную секиру скоттского барона.

— Он в гальюне мается. Обожрался непривычной еды, вот и пробило его, — засмеялся молодой кастилец.

— Это ему притащили такой маленький топорик? — попробовал я пошутить.

— А что? В самый раз под его лапу будет, — уверенно заявил Микал, оглаживая секиру, — остальным даже поднять это чудовище будет сложно.

Кинг-Конг, прибежавший под наш хохот из гальюна, с ходу бухнулся передо мной на колени и что-то активно залопотал, стуча лбом о палубу.

Я беспомощно посмотрел на кастильцев.

Дон Хуан что-то спросил у него.

Здоровенный негр ему ответил, не вставая с колен, только выпрямившись. А он действительно был здоровенным не только по саженному росту; руки у него в бицепсе — ого-го-го… чемпион по армрестлингу. «Руки как ноги, ноги как брусья». Грудные мышцы лежали мощными плитами, на животе четким рельефом выделялись «кубики» под черной кожей с оттенком баклажановой шкурки. Лицо у него было слегка вытянутое и неожиданно скуластое. Лоб высокий. Нос прямой длинный, хотя и с большими ноздрями, но не вывернутыми, а вполне себе нормальными. Подбородка не видно из-за курчавой бородки. Глаза карие, белки с легкой желтизной, которой совсем нет у амхарцев.

— Он говорит, ваше высочество, что отныне и навсегда он ваш раб. И единственное его желание — это служить вам так, чтобы отдать свою жизнь за вашу.

— Но он волен уехать домой, — сказал я.

Дон Хуан перебросился несколькими фразами с Кинг-Конгом и пересказал мне по-кастильски:

— Он говорит, что у него больше нет дома. Его дом разрушен врагами, которые захватили их всех в плен, чтобы продать португальцам.

— Кто их захватывал?

— Царь Текрура. Он мусульманин и дружит с португальцами. Сначала продавал им своих людей. А теперь соседей захватывает для продажи. У него большое войско из личных рабов.

— Царь? — переспросил я.

— Ну, так можно перевести этот невоспроизводимый на человеческом языке титул, ваше высочество, — помявшись, ответил граф де Базан.

— Как его зовут?

Граф перекинулся с негром несколькими словами, и тот ответил что-то совсем непроизносимое с большим количеством дифтонгов «мгве», «нг» и «бва».

— Скажите ему, что отныне я его буду звать Куаси-ба.

Чем я хуже графа Жофрея де Пейрака? Разве что отсутствием Мишель Мерсье. Но у меня Ленка не хуже будет.

— Кстати, а каким именем его крестили?

— Говорит, что Марком.

— Вот и будет он Марк Куаси-ба. Скажите ему, что я беру его к себе в дружину, но он должен выучить наш язык.

И протянул руку, в которую Микал вложил скоттскую секиру.

— Носи его с честью, миллит Марк.

Принимая боевой топор, эта черная громадина посекундно мне кланялась и что-то лопотала.

Я вопросительно взглянул на графа де Базан.

— Он говорит, ваше высочество, что убьет этим топором каждого, на которого вы ему покажете.

— Микал, — приказал я, — тебе особое задание: как можно быстрее обучить эту гору черного мяса нашему языку, — кивнул я головой на «баклажана».