топ-топ-топ, короткими шажками, каких требует узкая юбка, и улыбалась – улыбалась! – как будто я приехал узнать стоимость рождественского корпоратива с танцами.
– Благодарю, Дженет, я все улажу. Здравствуй, Чарли…
– Папа говорит, ты ушла из дома.
– Давай пройдем вот сюда, хорошо?
Она взяла меня за локоть и потащила через вестибюль…
– Это правда?
…как охранник – магазинного воришку, чтобы скрыть от посторонних глаз в каком-нибудь конференц-зале или офисе…
– Чарли, я же оставила тебе письмо. Ты прочел письмо, Чарли?
– Нет, я сразу к тебе поехал.
– Ну, не знаю, я просила его передать тебе письмо из рук в руки.
…но все помещения оказались заняты, и она всякий раз изображала профессиональную улыбку, прежде чем торопливо закрыть очередную дверь.
– Мама, это правда? – Я вырвал локоть из ее тисков. – Говори!
Ее улыбка померкла. Крепко взяв меня за руку, мама на миг коснулась моего лба своим, затем покрутила головой, надавила плечом на какую-то дверь и втащила меня в душный чулан без окон, где все звуки поглощались рулонами туалетной бумаги и ручных полотенец. Нас окружали ведра и швабры.
– Чарли, сюда нельзя врываться…
– Нет, ты скажи: это правда, что ты переезжаешь?
– Пока так.
– Куда? Я ничего не понимаю.
– Все ответы были в письме. – Она поцокала языком. – Я просила передать…
– Скажи мне сама! Пожалуйста!
Она вздохнула, как будто из нее выпустили воздух, позволила себе сползти по стенке и, осев на пол, согнула ноги в коленях.
– В последние годы жить с твоим папой было нелегко…
– В самом деле? Почему-то я не замечал, чтобы…
– …всем нам было нелегко. Поверь, я старалась как могла, чтобы мы остались вместе, и я по-прежнему его люблю, я всех вас люблю. Но… – Она запнулась, нахмурилась, облизнула губы и принялась тщательно подбирать слова, одно за другим. – У меня появился новый друг. Здесь. На работе.
– Какой еще друг?
– Об этом сказано в письме, не знаю, почему он не передал тебе мое письмо…
– Ладно. Пойду за этим хваленым письмом… – И я начал перебираться через ее ноги, пиная ведра и сшибая на пол швабры.
– Прекрати, Чарли. Сядь. Сядь! Кому сказано! Вот сюда! – Дернув меня за руку, она насильно усадила меня на пол; наши ноги переплелись на кипах туалетной бумаги. – Его зовут Джонатан.
– Он тут работает?
– Да, занимается организацией корпоративов.
– Я его видел?
– Нет. Билли видела, когда приходила ко мне на работу. Нет, сегодня у него нерабочий день, так что оставь свои планы.
– И давно вы…
– Пару месяцев.
– Но ты только в январе сюда устроилась!
– Да, именно с этого времени мы и стали очень хорошими друзьями.
Я старательно изобразил горький смешок.
– Что за детский сад, Чарли?
– «Мы стали очень хорошими друзьями». Так выражаются девяностолет…
– Ну хорошо, любовниками. Так лучше?
– Мама, я тебя умоляю…
– Я могу обращаться с тобой как с ребенком, если тебе так больше нравится. Ты требуешь, чтобы я…
– Нет, я просто хочу…
– …объяснила, что происходит, и я пытаюсь это сделать. Ты злишься, оно и понятно. Этого следовало ожидать, но я также ожидала, что ты проявишь уважение и выслушаешь. Ясно? – Она оттолкнула ногой ведро. – Господи, покурить бы сейчас!
Я похлопал себя по карманам.
– Не смешно. Ты что, куришь?
– Нет!
– Если закуришь, я тебя прибью…
– Не закурю. Рассказывай.
– Я познакомилась с Джонатаном здесь. Он вдовец, воспитывает двух дочерей-близняшек. Это хороший человек, очень хороший, мы с ним разговорились. Я рассказала ему про папу, он отнесся к этому с пониманием, так как сам натерпелся всякого, и мы стали друзьями, а потом… больше чем друзьями. И нечего на меня так смотреть. Это не редкость, Чарли, когда-нибудь ты и сам поймешь. Состоять в браке – это совсем не означает любить одного человека всю свою жизнь…
– Вот именно что означает! А иначе для чего жениться? Вот, смотри… – Я взял ее за руку и указал на обручальное кольцо, которое никуда не делось, а она стиснула мне ладони.
– Да, да, так должно быть, да, но здесь все так запутанно, Чарли, так сложно, болезненно: случается, что у тебя возникают чувства к разным людям, совершенно искренние и прочные. Когда вырастешь, ты сам узнаешь…
Как только эти слова слетели у матери с языка, она явно захотела всосать их обратно, только было уже поздно. Ее речи взбесили меня еще сильнее, чем поведение «как в лучших домах»; я распахнул ногой дверь, и мать прижала руку к моей коленке, чтобы успокоить.
– Ну не надо! Не надо! Чарли! Послушай, я не сомневаюсь, что твой папа – любовь всей моей жизни, и ты тоже не должен в этом сомневаться. Но сейчас я стала ему нянькой – не женой, не спутницей жизни, а нянькой, но иногда… иногда в душе вспыхивает реальная ненависть к тем, кого приходится опекать, именно потому, что ты вынуждена их опекать….
– У тебя вспыхнула к нему ненависть?
– Да нет же! У меня нет к нему ненависти, я его люблю, ты не расслышал? В письме я выразила все это гораздо яснее…
– Рассказывай!
– Господи, я…
Но голос ее обо что-то споткнулся. В глазах появился маслянистый блеск, она зажмурилась и вдавила в глазницы кончики пальцев.
– Я устала, Чарли. Я очень, очень устала. Да и ему не на пользу, что я все время под боком, я не могу всю жизнь с ним нянчиться. Понятно, что ты считаешь меня старушкой, но по собственным ощущениям я слишком молода, чтобы вот так… гробить свою жизнь.
– Значит, ты уходишь.
– На какое-то время – да, я переезжаю.
– Это бегство.
– Но я ему не нужна! Про Джонатана он знает, мы все обговорили, больше невозможно… – Она застонала от досады. – Я делала все, что в моих силах! Все, и ты это знаешь! Если тебе не надоело слушать, как мы с папой уже не один год ночами ругаемся, кричим друг на друга, шипим…
– Когда я пришел домой, он лежал свернувшись клубком…
– О боже, Чарли, такое решение далось мне нелегко, это не шуточное дело; но поверь, так будет лучше!
– Лучше для тебя – возможно.
– Нет, для всех!
– «Жестокость добра»?
– В этом есть доля…
– Потому что ты совершаешь гнусную жестокость…
– Ну довольно! – резко сказала она и с хрипом запустила пальцы себе в волосы, как будто хотела оторвать себя от пола. – Господи, Чарли, ты только усложняешь мое положение.
– А ты хотела, чтобы я его облегчил?
– Ну да, честно скажу, я бы не возражала, – прохрипела она, а потом выдохнула, готовясь себя поправить. – Нет. Ты говоришь именно
