Как вы думаете, что можно обнаружить в шалаше человека, живущего в такой точке земного шара, как Диауарум? Ружье? Правильно! Даже не одно: о стрелковых способностях Клаудио в Бразилии ходят легенды. Утверждают, что он способен выстрелами поддерживать в воздухе подброшенную банку, пока не кончатся патроны в магазине карабина. Что еще?.. Разумеется, гамак, керосиновый фонарь, колченогий табурет, самодельный стол... Одним словом, все то, что можно представить себе в жилище Робинзона... плюс этажерку с колоссальной библиотекой по — чему бы вы думали? — философии! Если бы я это не увидел собственными глазами, я никогда не поверил бы в это! На неуклюжем маленьком стеллаже, стоявшем у стенки с громадными щелями, сквозь которые струился пронзительный солнечный свет, любой аспирант, готовящийся сдать кандидатский минимум по философии, мог бы обойтись в Диауаруме без помощи межбиблиотечного абонемента. К его услугам были бы здесь труды Гексли и Канта, Гегеля и Маркса, Платона и Ленина...
Заметив мое изумление, Клаудио улыбается, словно извиняясь за какую-то неловкость:
— Вот... Увлекаюсь немного. Читаю иногда по вечерам.
Он подходит к этажерке, задумывается, потом вытаскивает томик «Нищеты философии»:
— Из-за таких книжек был заподозрен в «подрывных идеях». Говорят, внесен даже в какие-то «списки неблагонадежных».
Он ставит книжку на место, кивает мне головой, указывая на табурет, а сам укладывается в гамак, закинув руки за голову.
— А у вас, в вашей стране, можно свободно изучать любую философию?
— Да, конечно.
— И много книг издается по философским проблемам?
— У нас при Академии наук имеется даже специализированный институт философии.
— О, это хорошо. Интересно было бы познакомиться с работами ваших ученых. Скажите, Игорь, а как у вас решена аграрная проблема: мне не совсем ясно, являются ваши кооперативы — «колхозы», так, кажется, они называются? — собственниками земли или нет?
Я объясняю, что земля является у нас собственностью государства, а колхозы получают ее в вечное пользование.
— Любопытно, — говорит Клаудио, словно размышляя вслух. — У нас, в Бразилии, впрочем, вы это, конечно, знаете, аграрная проблема — это корень всех зол. А частная собственность на землю — страшная беда. От этого страдают все, даже индейцы: вы знаете, сколько трудов стоило нам с Орландо отвоевать территорию Парка? Страшно вспомнить. Ведь на эти земли претендовали — и продолжают претендовать! — десятки «сильных» семей штата Мату-Гроссу. В том числе депутаты, политики, крупные коммерсанты, одним словом, те, в чьих руках власть. До сих пор правительство штата игнорирует нас. Делает вид, что мы — Национальный парк Шингу — не существуем!
Потом он интересуется, имеются ли среди малых народностей Советского Союза такие, которых можно сравнить с индейцами, хотя бы условно:
— Я слышал, что у вас, кажется, на севере, были какие-то племена?
— Не только были, но и продолжают существовать: чукчи, эскимосы, нганасане и другие.
Клаудио начинает расспрашивать меня о том, как Советская власть «приобщала их к цивилизации», как сохраняется культура, обычаи и традиции этих народностей, как они уживаются с «белыми», как организована медицинская помощь. Постепенно он оживляется и превращает меня из интервьюера в интервьюируемого. Речь заходит о международных проблемах, о волнениях, которые потрясают мир, и Клаудио говорит:
— Нет сомнения в том, что ваш мир, мир коммунизма, победит, потому что капиталистическое общество разлагается все быстрее и быстрее. Противоречия, стоящие перед человечеством, обостряются с каждым годом, и я не вижу никаких путей их решения в рамках капиталистической системы.
Уже давно стемнело, керосиновый фонарь источает пронзительный запах, смешивающийся с ароматом прелых листьев.
— Я прошу меня извинить, — говорит Клаудио, — по мне пора идти давать лекарство детям. Если хотите посмотреть эту грустную процедуру, я к вашим услугам.
«Аптека» размещается в крошечном шалаше, куда уже собрались десятка два женщин с больными коклюшем детьми. Почти все малыши оглушительно кашляют. Посветив себе карманным фонариком, Клаудио находит в прибитом к столбу ящике пузырек с какой-то микстурой и принимается вливать ее в глотки детишкам. Они подходят к нему по очереди, послушно разевая рты, словно птенцы в гнезде, завидевшие мамашу с червяком в клюве.
— Он сильно кашляет или нет? — спрашивает Клаудио у каждой из мамаш. Тем, кто кашляет сильно, выдается полная ложка. Тем, кто кашляет меньше, вливается полпорции. Облизываясь, карапузы отходят к своим матерям, которые хватают их за руку и тащат прочь.
— Вот и вся наша нехитрая терапия, — говорит Клаудио, словно извиняясь. — Этих ребят тут так много, что я даже по именам-то не всех их знаю. Единственный способ подыскать им нужное лекарство — это попытаться расспросить мать, которая сплошь и рядом не понимает, чего от нее хотят.
«Аптека» пустеет, матери уводят и уносят верхом на своих бедрах разнокалиберных кашляющих птенцов. Клаудио закрывает ящик с медикаментами и устало потягивается. Его и без того бледное лицо в свете лампы приобрело какой-то зеленый оттенок.
— А вы сами как себя чувствуете? — спрашиваю я.
— Ничего, ничего, — торопливо отвечает он, встрепенувшись. — А что такое? Почему вы это спросили?
— Да просто так... Климат здесь, мне кажется, тяжелый.
Он улыбается как-то виновато:
— Да, места гут, конечно, малярийные. Но жить можно. Вот только желудок иногда подводит. Если бы не это, все было бы отлично.
К нам подходит Аруйаве.
— Вот, — говорит Клаудио, кладя ему руку па плечо, — мой самый главный помощник. Без него мне было бы очень плохо. Поговорите с ним. Интереснейший человек! А я пойду вздремну, если вы не возражаете.
И через мгновение, спохватившись, спрашивает:
— А может быть, вы еще хотите что-нибудь у меня выяснить? Пожалуйста, я к вашим услугам!
Я благодарю Клаудио и желаю ему спокойной ночи. За сегодняшний день он, вероятно, сказал больше, чем говорит за два-три месяца. Кроме того, я знаю, что он всегда встает в пять утра и уходит на свою ежедневную трехчасовую прогулку по сельве.
Клаудио улыбается, кивает нам, поворачивается и растворяется в ночи. А мы с Аруйаве идем по тропке к шалашу, где я должен ночевать.
— Послушай, Аруйаве, сколько тебе лет?
— Двадцать.
— Ты — трумаи?
— Да.
— А семья у тебя есть?
— Жена и сын.
— Как зовут?
— Жену — Уанти, сына — Алуари.
— А родители живы?
— Нет.
