В тридцатые годы Сан-Саныч служил на Балтийском флоте — в звании старшего лейтенанта преподавал иностранные языки курсантам военно-морского инженерного училища, ходил с ними в плавания. Как он попал в мой родной город, я не спрашивал — ждал, когда расскажет сам. А пока жадно слушал и как будто явственно видел совершенно иную жизнь, очень непохожую на наше полудеревенское сибирское бытование...
Однажды я застал Сан-Саныча за странным занятием: он аккуратным почерком записывал в тетрадь какие-то стихи. "Это вы так быстро стихи сочиняете?" Он усмехнулся: "Стихи пишут, а сочиняют нечто другое..." Как выяснилось, он записывал свои переводы стихов французского поэта Эредиа. Мне запомнилась первая строфа: "Так пьём, будь что будет, дай чокнусь с тобою, Тому, кто пьёт дольше, почёт и хвала. Украсим чело его пышной лозою. Да славится хором король пиршества!" Я спросил: "Это про алкоглотиков, против пьянства?" — "Эредиа не писал агитстихов, здесь он рисует весёлую студенческую пирушку. Когда ты будешь большой и умный, узнаешь разницу". Я не удержался от бестактного вопроса:
— Почему вы переводите других, а сами не пишете?
— У меня есть и свои стихи. Но... переводов гораздо больше.
— Но почему?!
— Это... непростая история. Может, когда-нибудь и расскажу...
НЕПРОСТАЯ ИСТОРИЯ Прибыв домой после первого курса университета, я узнал, что Сан-Саныч готовится отбыть в Ленинград — уже насовсем. Реабилитация! "Возвращаемся домой, поживём пока у дочери, а меня ждут в училище..." А года через два, на очередных каникулах, я увидел у Коржинских книгу Лонгфелло в переводах А.А. Энгельке. Дарственная надпись гласила: "На память о часах досуга, Что вместе проводили мы Под свист Мариинской зимы, От переводчика и друга". Так живо вспомнились вечера у Сан-Саныча! Но только в шестидесятых годах, уже семейным человеком, работающим "в системе Королёва" (выражение Сан-Саныча!), смог я возобновить беседы с учителем — очные и заочные. Бывал у него в Питере. Дважды чета Энгельке гостила у нас в Подлипках. В одну из этих встреч и рассказал Сан-Саныч, как он стал переводчиком.
Когда началась гражданская война в Испании, СССР стал принимать детей республиканцев, а красные "испанки" сделались принадлежностью пионерской формы, начальник училища приказал старшему лейтенанту Энгельке (как единственному, кто знал испанский язык), организовать общество испано-советской дружбы. Приказы, как известно, не обсуждаются, а исполняются. Но в 1938 году, после победы режима Франко, органы начали искать его агентов. Александру Александровичу, арестованному в ходе этой кампании, было предложено подписать список "франкистских шпионов", завербованных в училище. Два года шло следствие, и все два года он ничего не подписывал. В ходе допросов следователь применял угрозы, шантаж и даже побои, действуя резиновой дубинкой.
"Когда я почувствовал, что могу от происходящего сойти с ума, решил: надо занять голову какой-то работой. Начал вспоминать все иностранные стихи, которые читал когда-либо. Оказалось, что помню очень много, даже не ожидал... Потом стал переводить их на русский язык и запоминать. Дело моё трижды возвращали на доследование — за недоказанностью вины. Наконец Особое совещание при Берии вынесло приговор: шесть лет лагерей. Минимальный срок по этой статье, с зачётом двух лет следствия... Но переводить я не переставал и в лагере, под Канском. Так получилось, что я, спасаясь от сумасшествия, приобрёл новую профессию".
Французский, английский и немецкий Александр Александрович знал с детства и учил в пажеском корпусе. Испанским, итальянским и латынью овладел в университете. В зоне, общаясь с нерусскими заключёнными, Сан-Саныч пополнял и лингвистические знания. Уже работая в школе, изучил португальский — оказалось достаточно прочитать книгу на этом языке. А славянские языки, считал он, должен знать каждый образованный русский человек.
К 1975 году в переводах А.А. Энгельке были опубликованы стихи Г.Лонгфелло, Г.Сакса, Г.Шторма, В.Гюго, нескольких латиноамериканских поэтов и проза — новеллы Ш.Нодье, произведения Стендаля, занявшие один из томов полного собрания этого автора, "Сражение при Арапилях" Бенито Переса Гальдоса и многое другое. Но гордостью Александра Александровича стало издание книги Альфреда де Виньи "Неволя и величие солдата" (Л., "Наука", серия "Памятники литературы", 1968). В ней А.А. Энгельке принадлежат перевод, биографический очерк и примечания. Он прочитал де Виньи в подлиннике ещё кадетом и пронёс впечатление от книги через всю жизнь.
В октябре 1977 года телеграмма известила меня о смерти Александра Александровича.
Провожали его литераторы и военные. Распорядитель церемонии, предоставляя слово для прощания, называл имена известных ленинградских писателей, поэтов, переводчиков... Потом выступали преподаватели и курсанты высшего военно-инженерного училища. Тем временем у гроба сменяли одна другую группы почётного караула. Последними подошли и встали четверо очень пожилых (явно за семьдесят), но крепких, подтянутых, чем-то схожих между собой мужчин. Из компании строгих, с незакрашенными сединами дам почтенного возраста, окружавших Веру Михайловну, дочь Ирину и внуков, послышалось приглушённое:
— Последние кавалергарды... Однокурсники из Императорского Пажеского корпуса...
— Все с кавалергардскими проборами... Ах, молодцы!..
Седые причёски четверых ветеранов были совершенно такими же, как у Александра Александровича. И пока стояли эти четверо, ещё не раз прозвучало полузабытое слово, означающее воина русской конной гвардии. "Четыре кавалергарда..." — негромко произнёс опирающийся на трость капитан первого ранга. "Четыре кавалергарда..." — задумчиво повторил учёный с тремя лауреатскими медалями. "Четыре кавалергарда…" — прокатилось, прошелестело, переповторённое многими пожилыми людьми.
Вызванные этим сочетанием звуков какие-то чуть ли не шекспировские ассоциации не оставляли меня до тех пор, пока не пришло решение — написать о прекрасном человеке, учителе и друге. Написать в стихах, как Бог на душу положит.
В поэме "Кавалергардский марш" образ главного героя во многом срисован с Александра Александровича Энгельке. Частично привнесены и черты других знакомых мне людей, чем-то схожих с ним — характерами, талантом, судьбами...
Николай Дорожкин КАВАЛЕРГАРДСКИЙ МАРШ (Отрывки из поэмы)
Посвящается светлой памяти А.А. Энгельке
ПРОЛОГ
1917
Побудка! Побудка! Побудка! —
казённая дудка орёт.
Ноябрьское серое утро
над красной казармой встаёт.
Обуты, по пояс одеты,
проскакивая этажи,
на плац выбегают кадеты
(а строго по форме — пажи).
……………………
Над плацем холодным позёмка,
над лужами синего льда...
Но голос полковника звонко
как выстрелил: — Господа!
Папаха его без кокарды
над серыми льдинками глаз. — Кадеты! Кавалергарды!
Слушай последний приказ! …До кухни, складов и конюшен
катится обвал новостей:
— Наш пажеский корпус распущен
декретом советских властей!
Военный министр не в ответе
за вашу дальнейшую жизнь...
Вы — вольные граждане, дети...
Прощайте! И — р-разойдись!
ШАГИ КАВАЛЕРГАРДА
1917
Человеку — тринадцать лет.
Он вчера ещё был кадет.
Был свободен от мыслей, что делать,
чем заняться сейчас и потом,
что читать, чем сегодня обедать,
чем согреть промерзающий дом,
где купить или выменять чаю,
керосину, мыла, пшена,
и зачем на Земле мировая
и любая другая война?..
………………….
Снимает шинель в прихожей
штабс-капитан — инженер.
Два Александра похожи —
кадетик и офицер.
Здоровый дворянский ужин —
картошка, морковный чай...
— Папа, кому ты служишь?
Не хочешь — не отвечай...
