услышанными, но замолкают, стоит Хакону вскочить на один из столов. С такой силой бьет он ногой по деревянной поверхности, что подскакивает расставленная по столу посуда, оставшаяся после трапезы. Один из упавших кубков звонко отскакивает от каменного пола, а после укатывается куда-то под стол, никем не замеченный и никому не нужный.
– Достаточно! – взревев подобно дикому зверю, Хакон вновь бьет тяжелым сапогом по столу, содрогнувшемуся от силы его удара. – Ни к чему разговоры эти не приведут! Отчего не желаете вы слышать, что вам говорят? Мне не нужен трон, не нужен титул. Я должен был принять все это лишь потому, что выбрал женщину, которой это принадлежало. Ренэйст я выбрал бы, даже если бы не была она конунговой дочерью. Я хотел разделить с ней бремя, которое должна была она нести. Но ее больше нет. Все, чего я хочу – смириться с этой утратой, а не быть тем, кем не могу быть без нее. Витарр ваш конунг, но никак не я.
Ошеломленные, ярлы затихают, и в Великом Чертоге впервые за долгое время возникает тишина настолько звенящая, что кажется людям, словно и вовсе лишились они слуха. Кажется Йорунн, словно бы после пылких этих слов приходит конец их разногласиям, и хочет кюна призвать свой народ к благоразумию, когда на другой стол вскакивает ловко Исгерд ярл. Тревога с новой силой разгорается в сердце правительницы, и она молит всех известных богов о том, чтобы сохранили их от беды.
Богам безразличны ее молитвы. Они никого не хотят слышать.
– Братья и сестры, – восклицает Исгерд, – не можем мы не прислушаться к желаниям Хакона. Тяжка его утрата, и коль не хочет он принимать титул, то мы его не обяжем. Каждый из нас терял однажды кого-то, кто дорог ему, и мы с уважением отнесемся к его решению. Но это не значит, что пойдем мы за Братоубийцей! – она указывает рукой на Витарра, и разъяренная толпа вторит ее голосу гневным криком. – Почивший конунг не видел в нем своей замены, так отчего должны же видеть мы? Разве нет среди нас достойных, кто способен взвалить на себя эту ношу? Мы должны выбрать нового конунга из другого рода! Время Волка прошло, настало время новой эпохи!
– Хороши твои речи, – с холодной яростью в голосе перебивает ее Витарр, – да только не стану я отказываться от трона, что уже несколько поколений принадлежит моей семье. Род Волка ходит по этим холодным землям, и вскоре серебряный свет вечной Луны увидит мой наследник. Мы будем хранителями севера до тех пор, пока последний из нас не ступит под своды Вальхаллы.
Исгерд ярл смотрит на наглого щенка с презрением и лукавством. Не столь интересно было бы ей, если бы Витарр не проявил свою гордость, если бы был готов покорно отдать наследие своих предков. Пламенная эта речь лишь усилила уверенность тех, кто готов встать на его сторону, в том, что Ганнарсон достойный правитель, готовый биться за то, что принадлежит ему.
– Что же, – продолжает она, – коль не готов ты отступить, то придется нам прибегнуть к старым законам. Воины севера выберут достойного кандидата, того, за кем захотят пойти, и тогда вы схлестнетесь в схватке. Тот, кто останется жив, станет следующим правителем. Таков закон!
Не в силах больше кюна скрыть дрожь, сковавшую тело. Права Исгерд ярл, и в былые времена, когда миром невозможно было решить спор, все сводилось к поединку. С болью в голубых глазах смотрит Йорунн на сына, после чего оборачивается на Ульфа, но тот лишь качает головой сокрушенно. Если воины примут предложение Исгерд ярл, то ничего не смогут они с этим сделать. Священен закон, и каждый, кто пойдет против него, понесет наказание. Испокон веков люди желают крови, и нет ничего, что сможет остановить эту жажду.
Витарр смотрит в зеленые ядовитые глаза женщины, стоящей на столе, возвышающейся над толпой, и хмурит брови. Если откажется, то прослывет трусом, и никто не пойдет за ним. Столько лет жил он под клеймом братоубийцы, что сейчас не может позволить себе проявить слабину. Нет, луннорожденные получат того конунга, которого заслуживают, и потому, набрав в легкие воздуха, согретого пламенем и гневом людей, Витарр восклицает:
– Если считаешь, что я откажусь, то ты ошибаешься. До последнего буду биться за то, что принадлежит мне, и не отступлю до тех пор, пока мой сын не получит то, чем владел его отец и отец его отца. Пока я жив, никому не удастся забрать власть так просто из волчьих лап!
Ответ его лишь сильнее распаляет людей, и ярость их разносится громогласным криком. Они бьют кулаками, кричат и стучат ногами, и шум этот способен даже мертвых богов пробудить ото сна. Смотрит Витарр на тех, кто тянется к нему, кто называет его своим конунгом, и вновь поднимает взгляд на Исгерд ярл. Стоит она посреди хаоса, царящего в Великом Чертоге, и словно бы ощущает себя на своем месте. Одним лишь движением руки погружает она чертог в тишину и, раскинув руки, провозглашает:
– Что же, да будет так. Как только будет принято решение, кто же достоин подобной чести, мы оросим промозглую землю кровью недостойных. Решайте, братья и сестры, кто же понесет за собой нашу волю, будьте готовы назвать его имя. Собрание ярлов окончено.
Но каждый знает, что это – только начало. Затишье перед надвигающейся бурей.
Приобняв за плечи дрожащую кюну, Ульф уводит ту прочь, набросив на Йорунн, смотрящую пред собой пустым взглядом, теплый ее плащ. С сожалением смотрит Витарр на свою мать, желает подойти к ней, прикоснуться, поддержать, но Бурый взглядом велит ему не подходить.
Вновь ощущает себя Витарр брошенным ребенком, ненужным и никем не любимым.
Пустеет Великий Чертог, торопятся люди вернуться в свои дома, передать весть из уст в уста, чтобы разлетелась та не только по Чертогу Зимы, но и за его пределы. Торопится Ньял за отцом, буравит хмурым взглядом спину Ингве, старшего своего брата и первенца, будущего ярла Звездного Холма, когда слабая рука хватает его за запястье. И смотреть Олафсону не нужно, чтобы знать, кто останавливает его. Ингве, словно почувствовав, что Ньял замедляет шаг, оборачивается, но тот лишь качает головой: пустое, иди без меня. Внимательно смотрит на него Ингве, переводит взгляд и кивает, продолжая свой путь.
– Для чего, скажи мне Одина ради, – ядовито тянет Ове, опираясь с трудом на руку придерживающей его матери, – пришел ты ко мне после побега Хейд? Что ты сказал мне в тот миг?
Ньял кривит нос. Знает он, что Ове прав будет, и оттого злится только сильнее. Но Товесон
