Церемония затягивалась и началась, только когда привезли мать Евтушенко, девяностолетнюю легендарную Зинаиду Ермолаевну. Я о ней много слышал самого интересного. Ей есть чем гордиться. Она плохо видит, недослышит, но еще сама благополучно передвигается. В своей речи старушка, итожа саму церемонию вручения, сказала замечательные слова: “Я очень рада, что Женя получил наконец настоящее советское образование, лучшее образование в мире”.
E. A. рассказал о письме интеллигенции в самом начале 90-х — 17 человек выступило с обвинением Евтушенко в использовании материальных средств Союза писателей в личных целях. Речь шла о поездке в Париж для получения премии за деятельность “Мемориала”. Я смутно помню в прессе это письмо, но тогда меня интересовали сами нападки на Евтушенко, как мне казалось, его мздоимство, а не подписи. Но самого Евтушенко, оказывается, больше волновали подписи: “Свой же брат демократ!”. Е. А. назвал несколько лиц, мне известных: А. И. Приставкин, Т. А. Бек, А. Курчаткин. Что ими руководило? Но я-то всегда в этом разбирался, я, человек, представляющий себе нижний этаж человеческой природы. Тогда буквально все предлагали себя в лидеры. Очень хорошо об этом сказал Толя Курчаткин, когда позже они встретились на каком-то приеме. С вопросом обратился Е. А. Ответ Курчаткина: “Ну, ты в Нью-Йорке, а я — здесь”. Дорогое и откровенное признание. Я никогда не смогу забыть смерть сумасшедшего Осташвили из-за Толиных очков. Тут же я вспомнил, как все же не взял Толю, с которым раньше дружил, к нам в институт мастером, когда он об этом просил и я это сделать мог. Я не забыл эпизод с Осташвили и разбитые очки, за которые человек потерял жизнь. Ах, эта страсть быть на сцене постоянно у рампы!
С Таней Бек, по словам Е. А., произошло по-другому. По телефону: “Таня, зачем ты это подписала, неужели ты во все это поверила?” — “Ну что ты, Женя, я же знаю тебя с пятнадцати лет. Я ничего не подписывала”. — “Тогда, Таня, опровергни это в печати”. — “Я никогда не стану унижаться и опускаться до этого”. Пришлось в этой беседе и мне по дружбе рассказать свою историю про подругу Таню, когда она сначала ставила, а потом снимала свое имя на моем предвыборном плакате. Я ее тогда понял, ей жить со своими товарищами демократами, я ее тогда простил, но не забыл. Мне вообще показалось, что и Е. А. рассказывает мне эти истории в надежде на мой дневник, и я внимательно его слушаю, чтобы вынести на свет Божий еще и другую правду. Но, с другой стороны, при огромной писательской активности Е. А. он, наверное, напишет или уже написал об этом и сам.
14 января, воскресенье. Для “Труда”:
“Два бенефиса этой недели. Значительное повышение цен на железнодорожный транспорт, включая пригородную электричку, вызвало бы в любой стране, но не в нашей, всеобщую забастовку. Практически огромная страна превращается в ряд удельных княжеств, когда из одного в другое надо будет сплавляться по рекам. История повторяется. Считается, что все это результат особых экономических условий и объективных обстоятельств. Но пора признать, что дело еще и в отвратительном управлении. Мы люди простые и сразу называем, как нам видится, главного героя. Это господин Аксененко, знаменитый тем, что всегда был под рукой у Ельцина в Бочаровом ручье. Это его рук дело. Хорошо, что хоть дали ему по рукам, когда он выходил с инициативой децентрализации железных дорог России.
Второй бенефис связан с именем знаменитого публициста Максима Соколова, появившегося в программе “Однако”. Ему принадлежит мгновенно ставшее знаменитым высказывание — “гуманитарное бомбометание”. Это о безобразии, которое НАТО сотворило в Косове”.
15 января, понедельник. С утра звонил Сереже Кондратову в “Терру”. Он, конечно, невероятный парень, говорит: “Пиши письмо, может быть, в этом году я тебе на кинофестиваль денег и дам”. Может быть, у богатых людей это что-то вроде отпускного... некая жертва судьбе, стремление следовать привычкам богатого человека? Истоки таких, как у Сережи, поступков у меня не поддаются анализу. А может быть, мы просто не знаем русского сердца? Но вот и Гусинский, как сказал мне в свое время Валера Белякович, давал ему большие деньги на театр. То, что это жертва, “замаливание”, для меня бесспорно, но есть и что-то еще неуловимое... Некая страсть к конструированию и в других областях.
В 15 часов, как и договаривались раньше с Пашей Нерлером, подъехал автобус. 110 лет со дня рождения Мандельштама и 10-летие мемориальной доски. К этому времени мы уже очистили тротуар от остатков последнего снегопада. Митинг занял всего десять-пятнадцать минут. В своей речи Паша вспомнил, как на открытии доски десять лет назад грянул гимн Советского Союза и как всех это тогда смутило. Музыка сейчас та же. Режим убил человека, но режим его и признал и ставит ему памятник. Сложно все это. Надо проявлять большее терпение по отношению к прошлому. Все мы в той или иной мере уже принадлежим ему, оно никого не пощадило и никого не пощадит. Потом мы с Пашей обменялись репликами. Тот валютный пункт, из-за которого мы городили такую переписку, уже закрыт. Время изменилось. В своей ответной речи, как “хозяин” мемориальной доски, которую мы “бережем и моем”, я говорил — имея в виду, что дальше автобус отправлялся на кладбище к могиле Надежды Яковлевны Мандельштам, — о женах русских писателей. Приводил примеры, среди которых два Монблана — Софья Андреевна и Надежда Яковлевна. Хорошо бы в Москве поставить памятник женам русских писателей. Правда, нет пока памятника ни Мандельштаму, ни Платонову — москвичам.
День досидел еле-еле — надо мной витает сильная простуда, а тут еще стояние без шапки возле мемориальной доски. Камень, даже с засунутым за него букетом, — мертв, а вот стихи дышат и живут.
Вечером с наслаждением вперился в “Книгу мертвых” Э. Лимонова.
16 января, вторник. Какая замечательная книга у Лимонова! Два дня запоем читал “Книгу мертвых”, какая жизнь, какая откровенность, какой точный и наблюдательный писатель... Мои “Дневники” рядом с этой книгой будут выглядеть мелкими и растянутыми.
19 января, пятница. Ночью читал “Завтра” и “День литературы”. Огромная статья про Швыдкого В. Бондаренко. Я-то все забываю, а кое-что надо бы помнить. Именно в то время, когда он директорствовал на телевидении, прошел знаменитый сюжет с генпрокурором Ю. Скуратовым. Многое в статье Володи непринципиально, но пафос ее весьма убедителен. Попутно давно уже хотел написать о том, что тот самый прокурор Баграев из военной прокуратуры, которым я в свое время так восхищался в деле Скуратова, теперь уже юрисконсульт в империи Гусинского.
Вечером НТВ устроило “Независимое расследование”: стреляла или не стре-ляла в Ленина Фанни Каплан? Сразу кто-то не утерпел и сообщил настоящие имя и фамилию этой женщины. У этого канала страсти к покойникам. Но догово-рились до того, что это если не Каплан, то заговор Свердлова против Ленина.
22 января, вторник. Накануне очень крепко ТВ дало по Федосеевой-Шукшиной. Артистка рекламирует какое-то чудодейственное лекарство, которое будто бы ей удивительно помогло, а старушку, которой Федосеева, как своя, деревенская, нравилась и которой она поверила, это лекарство чуть ли не до смерти довело. Тут же был эксперт, который объяснил, что ни от каких болезней это “лекарство”, которое представляет собой лишь пищевые добавки, вылечить и не могло. А вот угробить человека — запросто.
Актеры удивительно часто рекламируют разнообразную чушь, совершенно не чувствуя своей нравственной ответственности за качество рекламируемого товара. Ну, ладно Ульянова печется о “Комете”, в конце концов он только очищает или не очищает раковину от жира, но когда с лекарствами появляются на экране Ирина Мирошниченко и Андрон Михалков-Кончаловский, оба знаменитые своей моложавостью, я это расцениваю, как явление безнравственное.
О Кобзоне написал “Труд”:
“Не только Павел Бородин в обиде на американцев. После очередного отказа во въезде в США своей обиды не смог скрыть и депутат Госдумы Иосиф Кобзон: “Любая красивая девушка при въезде в США рискует оказаться в гинекологическом кресле, любую молодую россиянку там обследуют, ощупывают, подозревают в проституции”. Р. S. Практика показывает, Иосиф Давыдович, что лучше до отъезда в США посидеть в гинекологическом кресле, чем после приезда — на нарах”.
27 января, суббота. Еще два дня назад меня оглушила печальная новость — умер Вадим Валерианович Кожинов. Уже потом мне как некий апокриф или как быль рассказали, что несколько дней назад Кожинову позвонил Ю. Кузнецов, у которого 12 февраля должен был состояться вечер в ЦДЛ. Он напоминал Кожинову об этом вечере. И в несколько мрачноватой манере пошутил: “Ну, вы уж до 12 февраля не умирайте”. Это еще одно свидетельство, что смерть была для всех внезапной, Кожинов казался гигантом, который проживет бесконечно долго, ничего не предвещало внезапной смерти, не было даже намека судьбы.
