Сартр считает отчуждение единственно возможным отношением между бытийным сознанием и бессознательным. Это отчуждение есть условие конституирования рефлексирующего сознания, а присутствие Другого по ту сторону нераскрытого предела служит мотивацией для самопознания. Разделение бессознательного на субъектный и объектный полюсы описывает динамику смыслов, меняющихся в ходе попыток его осознания. Бессознательное остается таковым лишь при условии его непознанности. "Принципиальная разница между Другим-объектом и Другим-субъектом, – пишет Сартр, – проистекает только из того факта, что Другой-субъект никоим образом не может быть ни познан, ни даже помыслен как таковой: проблемы познания Другого-субъекта не существует, и объекты мира не отсылают к его субъективности; они соотносятся только с его объектностью в мире в качестве смысла... Короче говоря, Другой может существовать для нас в двух формах: если я ощущаю его с очевидностью, мне не удается его познать; если я его познаю, если воздействую на него, я достигаю только его бытия-объекта и его вероятного существования посреди мира. Никакой синтез этих двух форм невозможен" (р.354-364).
Таким образом, модель (образ) мира у Сартра определяется совокупностью двух бытийно-рефлексивных планов, детерминированных соответственно сознанием (субъект) и бессознательным (Другой). Условием реализации проекта человеческого существования является идеальное присутствие самопричинности, под знаком которой сознание проектирует себя, стремясь стать позитивностью, тотальностью в-себе-для-себя, то есть бытием, которое было бы одновременно основанием своего бытия. Дорефлексивное cogito бессознательного формирует условия трансцендентальной рефлексии бытия, а внутренний опыт "ничто" определяет необходимость "делать" себя, дабы заполнить пустоту недостаточности бытия-в-себе, свободным, индетерминированным существованием. Бесконечная свобода человека, чей проект бытия обладает бесчисленными возможностями, уравновешивается абсолютной необходимостью природного и исторического мира человеческой экзистенции. Среди этих двух бесконечностей единственный выход для человека в мире, не созданном по человеческим меркам, – признать и понять эту необходимость и следовать своей судьбе.
В отличие от подходов Хайдеггера и Сартра позитивный экзистенциализм Н.Аббаньяно предлагает более оптимистическую концепцию бытия человека и, соответственно, иное понимание субъективной реальности, в которой находится личность в мире. Рассматривая экзистенцию как человеческую природу, Аббаньяно задачей философской рефлексии полагает анализ бытия конкретного, отдельно взятого человека, требующий от того, кто ее выдвигает, фундаментального усилия его существа. Такой процесс установления подлинности является процессом обретения и формирования Я. Экзистенция – это проблема, которую человек ставит самому себе относительно самого себя, бытие самого человека как проблема самого себя. Такое существование на основе проблематичной неопределенности есть подлинно человеческий экзистенциальный акт. Он обладает структурой – движением, выходящим за пределы наличной ситуации, полагающим и оправдывающим будущую ситуацию в качестве подлинного смысла и ценности принятого человеком решения. Подлинное, реализующее свободу выбора решение есть основа отношения с бытием.
Это отношение Аббаньяно рассматривает как взаимное, совместное конституирование индивидуальности и мира, в котором онтическая возможность последней становится онтологической возможностью. Он пишет: "Мой конститутивный акт – это акт, формирующий меня как подлинную индивидуальность, которая обладает судьбой. Но акт, посредством которого я формирую себя в структуре, является также актом, посредством которого я трансцендирую себя. Осуществляемый мной выбор – это выбор, формирующий не только мое неповторимое конечное единство, но также и посредством того же самого акта, сферу бытия, которая становится моим подлинным владением. Если формирование моей индивидуальности выражается в обладании бытием, которое я в нем осуществляю, ясно, что оно включает в себя одновременно и формирование этого бытия" (2, с.100-101). Аббаньяно более четко и определенно постулирует субъективность человеческого бытия и прямую зависимость мира от свободного выбора каждого конкретного человека. В этом он продолжает тенденцию трактовки мира как фундаментальной детерминанты человека, основной способностью которого выступает коэкзистирующее понимание. Экзистенциальная изоляция, т.е. разрыв человеческой солидарности, непонимание рассматривается им как неспособность осознать собственную сущность в акте конституирования себя и мира.
Философы самых различных направлений и школ, рассматривая проблему человеческого существования в мире, едины в понимании того, что способ его познания и осмысления (концептуализации) определяет жизнь и судьбу личности. Концептуальное познание действительности индивидуально специфично в том смысле, что каждый человек познает не предметы, а предметно, создавая внутри содержания опыта определенные разграничения и фиксируя постоянные элементы и связи. Сознательные и бессознательные аспекты этого процесса, равно как и лингвистическая (точнее, лингвокультурная) детерминированность являются его атрибутами. Само убеждение в том, что предмет впервые конституируется формой познания и что последнее имеет дело не с вещью, а с отношением, не с данным, а с заданным, сохраняет силу для всех этапов теоретической эволюции эпистемологии ХХ века.
Философская рефлексия не предполагает описания конкретных механизмов постигающей психэ, психологические же исследования большей частью сосредоточивают усилия на изучении механизмов данности (познавательных процессов), но никак не заданности (ментальных структур), формирующих образ или модель окружающей действительности. Эта модель в качестве психической реальности бытия индивидуального и коллективного субъекта трудно поддается научной рефлексии в силу своей самоочевидности. И индивидуальная, и, тем более, групповая субъективная реальность воспринимается как априорная данность, образ (модель, концепт) мира – как сам этот мир. Следовательно, для изучения ментальных структур необходим специальный акт объективации, посредством которого и они сами, и формируемые ими психические содержания вычленяются из всего массива группового и индивидуального опыта, “проступают“ сквозь него с достаточной степенью ясности.
Процедура объективации будет существенно различаться по своей структуре и содержанию в зависимости от того, на какие именно аспекты психического моделирования реальности (сознательные или бессознательные) она направлена. Так, в случае вычленения сознательных сторон этого процесса задача сводится к выделению и описанию конкретных психологических механизмов, различающих то, что человек непосредственно находит в доступной его органам чувств реальности, и то, что он сам о ней помышляет, заключает или предполагает. Кроме того, необходимо четко уяснить природу вербализации, словесного обобщения, которое представлено в модели, а также основные принципы концептуализации (осмысления) действительности как некоей структуры, обладающей более или мене устойчивыми закономерностями и свойствами. Иными словами, речь идет о принципах, формах и способах смысловой (семантической и символической) репрезентации действительности в сознании.
Такая объективация (или рефлексия) сущности психологического моделирования реальности в сознании есть не еще одна (в ряду очень и очень многих – от Платона и Аристотеля до Э.Гуссерля и М.К.Мамардашвили) его теория, но условие работы с ним. Следовательно, возникает необходимость метатеории сознания[8] как особой познавательной сферы, включающей представления о функционировании сознания, которые сами по себе в сознание не входят, не предзаданы его структурами и свойствами. Это условие лежит несколько в стороне от эпистемологической традиции классической рациональности и требует некоторых разъяснений.
Объективное представление о процессе психического моделирования действительности в сознании возможно лишь при условии, что оно описывает и формулирует не нормы, в которых должен выполняться познавательный (мыслительный или перцептивный) акт (это, как указывает М.К.Мамардашвили, оставляло бы нас в роли ментальных существ, которые изнутри неких сущностей наблюдают мир), а анализирует образования, имеющие собственную, естественную жизнь, продуктом которой являются наши мнения и законы в качестве вытекающих из природы вещей, а не умопостигаемых правил вселенского или универсального характера. Получаемый результат (модель или образ мира) только отчасти является продуктом приложения системы правил и норм, а главное – эти нормы и правила становятся доступны исследованию: во-первых, как возникающие в таком процессе, и, во-вторых, как предшествующие ему. Их экспликация – задача чрезвычайно трудная: она предполагает достижение такого режима жизни, при котором сознание как естественный, спонтанный процесс должно останавливаться, "замирать" на какое-то время.
