Читаем без скачивания Плывун - Александр Житинский

— Но как, почему? Я лежал на тахте, размышлял… И вдруг…

— Это совсем неважно — что вы делали и о чем думали. Я же не утверждаю, что вы сознательно вызвали эту подвижку. Но через вас дом получает какую-то информацию и реагирует. Вы — его антенна.

Пирошников невольно осмотрел себя — руки и ноги.

— А кто подает сигналы?

— Не знаю. Коллективный разум. Или коллективное бессознательное, что больше похоже на правду.

— Вы хотите сказать, что коллективное бессознательное общества хочет утонуть?

— Я ничего этого не говорила, — она снова улыбнулась.

— Да-да, спасибо…

Пирошников вернулся к себе и некоторое время экспериментировал со своими виртуальными способностями. Например, прилегши на тахту, он некоторое время сосредотачивался, а потом вскакивал рывком и с неописуемой яростью выкрикивал в пространство:

— А пошло оно все нах!

Так что котенок Николаич вздрагивал и жалобно мяукал.

Пирошников посылал сначала «все», а потом и сам дом в разные места, но тот хранил полнейшее спокойствие и не сдвинулся ни на миллиметр. Казалось, он издевается над Пирошниковым.

Приходилось снова вступать с ним в борьбу, как и сорок лет назад.

Глава 11. Антенна коллективного бессознательного

Внезапно назначенный антенной коллективного бессознательного Пирошников поначалу почувствовал нечто вроде обиды. Почему бессознательного, собственно? Разве не мог он улавливать главные тенденции в коллективном разуме общества? Разве не нужны эти веяния самому дому, ведущему столь сложную интеллектуальную жизнь? Опять все отпускалось на волю волн, подчинялось случаю. Сознательность погружалась в трясину безволия, дом покорно тонул в плывуне.

Бессознательные домочадцы, смирившиеся с любым исходом событий, транслировали дому через Пирошникова о своем нежелании сопротивляться — и дом не сопротивлялся.

Впрочем, о причинах такого поведения дома можно было только гадать. В самом деле, почему бы ему не избрать другую тактику в ответ на коллективное бессознательное домочадцев? Но Пирошников чувствовал, что это весьма сомнительно. Старый дом, испытавший на своем веку разные потрясения, уже не мог сопротивляться. Он тонул вместе со своими жильцами, проваливался в недра Земли и Истории.

Поэтому Пирошников перестал гадать про дом и переключился на самого себя. Он привык ничем не выделяться из толпы, более того, считал это некрасивым, почти постыдным. Это как быть миллионером в стране, где миллионы нищих. Строчка из Евангелия от Иоанна «блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное» всегда казалась Пирошникову верхом мудрости, и понимал он ее именно как сознательный отказ от возвышения материального и духовного, ибо духовное возвышение всегда соседствует с гордыней, с принятием на себя обязанностей учить других.

Это не влечет отказа от внутреннего духовного совершенствования и даже от того, чтобы демонстрировать людям плоды своего духовного труда. И отнюдь не исключает славы и поклонения перед творцом, ведь их создают другие. Но лишь только творец поверит в свое право возвыситься над толпой, учить и поучать, так тут же закроются перед ним врата Царствия Небесного и гордыня низвергнет его в ад.

Примерно так полагал Пирошников, хотя не исключено, что теория эта понадобилась ему потому, что Бог не отметил его какими-то выдающимися способностями и гордыне просто нечего было делать с Владимиром Николаевичем.

Но вот вдруг, если верить Деметре, у него обнаружилась замечательная способность как-то влиять на поведение огромного дома с полуторавековой историей. Знак об этой способности был дан давно, в молодости, но Пирошников не внял ему, посчитав сдвигом в психике. А ведь мог, мог построить на том казусе если не судьбу, то хотя бы карьеру.

Однако сейчас случай был иной.

Никаких фокусов дом себе не позволял, он просто тонул в неведомом плывуне, подчиняясь, однако, каким-то сигналам, приходящим к нему через Пирошникова.

Размышления Владимира Николаевича на тему: почему он? что в нем есть такого особенного, что позволяет как-то влиять на эту махину? — привели к тому, что во всем он посчитал виноватыми… стихи. А выражаясь более высокопарно — Поэзию.

Он подумал, что привычка и необходимость с юности вслушиваться в звуки родного языка в их наиболее совершенном воплощении — а что же есть Поэзия, как не это? — выработали в нем особую чуткость и тонкость. Сознание тут было ни при чем, настоящие стихи не поддаются логическому анализу, а узнаются по чисто физиологическим признакам — комку в горле, мурашкам на коже, внезапно скатившейся слезе. Пирошников вовсе не был похож на гимназистку, все эти внешние проявления чувств давно были побеждены — но лишь внешние. Внутри Владимир Николаевич по-прежнему трепетал, произнося про себя, например:

Вот бреду я по большой дороге,В тихом свете гаснущего дня…Тяжело мне, коченеют ноги.Друг мой милый, слышишь ли меня?

И тысячи подобных строк, строф и полных стихотворений. Объяснять что-либо он не мог да и не хотел. Но ему казалось, что он умеет улавливать коллективное бессознательное русской поэзии, рожденное поэтами разных времен и поколений.

Отсюда выходило, что движение дома во времени и пространстве было явлением поэтическим, оставаясь при этом заботой МЧС. Пирошников его чувствовал, как стихи, а коллективное бессознательное улавливал из всего окружающего непосредственно. «Когда б вы знали, из какого сора…»

То есть дом был в каком-то смысле поэмой, народ, его населяющий, домочадцы — «сором», а сам Пирошников — автором, выражающим в поведении дома свои поэтические образы.

Нет, не просто антенна. Передатчик, подумал он.

Который не знает, что он передает.

Ну и что? Поэт тоже не знает, как он пишет стихи.

…Эти возвышенно-умозрительные размышления Пирошникова были прерваны появлением Софьи Михайловны с накладными от книготорговой фирмы «Топ-книга» на поставку новых книг.

Софья Михайловна последние дни, после первой подвижки, образовала неформальный союз с отставником Залманом и все чаще позволяла себе критические замечания в адрес Пирошникова. Старый подводник часами не выходил из магазина, принес даже туда собственный стул, а Софья свой стул в магазин вернула. Приятно было смотреть, как они, сидя у книжных полок с томиками стихов в руках, читают друг другу Тютчева или Блока.

Но, вероятно, обсуждались и другие темы.

На этот раз Софья воздержалась от новых предложений об аренде, которые она выискивала в Интернете, но спросила, откуда такое количество стихов молодых поэтов.

— Их ведь не покупают, Владимир Николаевич, — посетовала она.

— Ничего. Мы устроим творческий вечер, чтения молодых… У меня и девиз придуман.

— Какой же?

— «Живите в доме — и не рухнет дом». Арсений Тарковский.

Софья поджала губы. Ее политика ныне заключалась в обратном — бежать с этого странного места, пока живы.

Пирошников, и вправду, забыв, чем вымощена дорога в ад, планировал устроить такой вечер и даже провел переговоры со «Стихиией» и заказал книг для продажи. Однако рекламную кампанию пока не начал.

Он рассудил, что такой способ донесения до плывуна информации о текущем моменте будет наиболее действенным и благоприятным. Он даже подумывал, не прочитать ли на этом вечере, который планировалось провести в «Приюте домочадца», собственные стихи. Но потом решил не читать. Пусть молодежь выскажется. А его дело — транслировать эти чувства природе.

В «Гелиос» зачастили молодые люди с маленькими пачками собственных книг, которые Софья с недовольным видом размещала на полках. А вскоре привезли из клуба «Книги и кофе» позаимствованные там микрофон с усилителем и два мощных динамика и с ними еще пачек тридцать книг. Пирошников махнул рукой: тащите! Вечера, мол, будут традиционными.

Но человек предполагает, а Бог посмеивается.

Еще тащили добровольцы два черных динамика по длинному коридору минус третьего этажа, как снова послышался нарастающий гул, треск — и пол качнулся под ногами. На этот раз не устояло электричество, и «минус третий» погрузился в полную тьму. Общий крик ужаса слился в мощный хор, в основном женских голосов, ибо произошло это рабочим днем, около трех часов, когда в боксах оставались неработающие мамаши, пенсионеры и пенсионерки, а также посетители Деметры и салона «Галатея».

Пирошников в этот миг находился во главе процессии звукотехники, шествовавшей к «Приюту домочадца».

— Спокойствие! — крикнул он в темноту. — Соседи, без паники! Фонари, свечи зажигайте! Мобильники!

И сам помахал в воздухе мобильным телефоном, экран которого слабо светился. То тут, то там ему ответили такими же помахиваниями, в то время как общий гомон продолжался. Появилась первая свеча, затем вторая — и вдруг перед Пирошниковым из темноты возникло та самая мамаша Енакиева с ребенком на руках.