Было бы ошибкой свалить все это убожество на одного–единственного человека, которому и посвящена эта книга[102].
Однако если бы всё, что происходит в Бонне, не было бы столь провинциальным, захолустным, мелкотравчатым, кулацки–ограниченным, нагло–самонадеянным и отсталым, не имели бы успеха ни Хахфельд с его коптилкой Амадеуса[103], ни Шпрингер с его семейством изданий «Бильд».
А вот за то, что там, в Бонне, происходит, львиную долю ответственности несет именно этот человек.
Иначе как нагло–самонадеянной нельзя назвать политику Бонна, полагающего, что он может силой поставить на колени великую военную державу, равную по мощи США — и для этого козыряющего самой большой в Европе по численности (после СССР) сухопутной армией, создающего ракетные базы на Эльбе, вооружающего корабли на Балтике ракетами «Поларис», претендующего на ведущую роль в НАТО. Можно подумать, весь западный мир и все нейтральные страны мечтают только об одном: чтобы нашелся фельдфебель из ФРГ, по сигналу которого они должны строиться и выполнять команды. Можно подумать, что при разговоре с Восточным блоком есть только один–единственный аргумент — мощь [западно]германской армии в сочетании с храбростью [западно]германского солдата.
Отсталой является надежда на французские ядерные силы в условиях, когда уже существуют водородные бомбы, способные много раз полностью разрушить планету. Отсталой является надежда укрыться в подвальных бомбоубежищах от атомных бомб: защитить такие бомбоубежища могут разве что от обломков рушащихся зданий, но никак не от теплового поражения и проникающего излучения. Только отсталые люди могут — перед лицом опасности [ядерной] войны, при таком количестве голодающих, бездомных и неграмотных в мире — избирать своей главной целью борьбу с коммунизмом. Только отсталые люди могут заигрывать с испанскими клерикалами Франко и португальскими клерикалами Салазара. Об отсталости свидетельствует и угроза ввести в действие исключительные статьи закона для того, чтобы «обуздать» потенциально непокорную рабочую силу. Об отсталости свидетельствует и стремление держать студентов подальше от вузов[104] — в условиях, когда университетских помещений не хватает, а смены старому составу академической науки и вовсе никакой нет.
Только кулацкой ограниченностью и жадностью можно объяснить решение — при рекордном бюджете этой зажиточной и высокоиндустриальной страны — выдавать детское пособие на второго ребенка лишь после специальной проверки доходов семьи. Кулацкая ограниченность и мелочность — присовокуплять детские пособия к общей сумме доходов семьи при расчете льгот по квартплате. Только кулацкой ограниченностью и скупостью можно объяснить желание ввести долевое участие наемных работников в медицинском страховании и таким образом снизить число выдаваемых больничных листов — за счет и без того отвратительного состояния бюджетного здравоохранения и при наших зашкаливающих показателях ранней инвалидности. Кулацкая жадность, зависть и ограниченность — попрекать бастующих и требующих повышения зарплаты их малолитражками и крошечными домиками. Кулацкое скупердяйство — выделить на помощь жертвам землетрясения в Скопье аж целых 50 тысяч марок ФРГ![105]
О глубоком провинциализме свидетельствует то, что министерские посты — точно так же, как и президентские и канцлерские премии — распределяются строго в соответствии с конфессиональной квотой.
О захолустной мелкотравчатости говорит тот факт, что кандидату на пост канцлера ставят в вину его внебрачное происхождение. О провинциализме свидетельствует «объяснение» оппозиционного духа студенчества стремлением к… дуракавалянию, шутовству и нигилизму.
О затхлой захолустности свидетельствует публичное обвинение оппозиционных литераторов в том, что они создают подпольную «имперскую писательскую палату»[106]. О захолустности свидетельствует и запрет пастору устраивать уличные протесты против решения своего руководства. О провинциальности свидетельствуют и обвинения в адрес профессоров в «оторванности от жизни», как толь–ко те начинают высказываться о политике. О захолустности свидетельствует и дисциплинарное взыскание в адрес депутата бундестага за то, что в его журнале публикуется статья, в которой автор высказывает сомнение в существовании геенны огненной. О захолустности говорит и запрет светского правительства критиковать умершего папу римского. И отказ — на основе «доктрины Гальштейна» — признавать сам факт существования государства с населением 17 миллионов человек, занимающего пятое место в Европе по промышленному производству[107]. И наконец — реакция Бонна на Московский договор о запрете ядерных испытаний: панический испуг перед возможным признанием ГДР.
Посмотрите на нас после 17 лет правления Аденауэра. Вот как мы выглядим: хорошо откормленные и ничего не знающие, объегоренные и довольные этим, создавшие хомячьи запасы на случай войны и не понимающие, что эта война лишит нас всех жизни. Утешаемые в связи с ростом квартплаты тем, что у нас не отнимают детские пособия. Надежно защищенные христианскими добродетелями и сытостью от коммунистических соблазнов, оплакивающие погибших у Берлинской стены, но при этом отчаянно сопротивляющиеся любым попыткам путем переговоров облегчить жизнь людей по обе стороны этой стены.
Эра Аденауэра была мрачным временем. Преодолеть ее, справиться с ее наследием означает: тщательно изучить эту эру, описать ее, прокомментировать, пересмотреть ее — и затем сделать всё совсем по–другому, не так, как ОН захотел, придумал и реализовал.
Сборник «Эра Аденауэра. Выводы и перспективы». Франкфурт–на–Майне, 1964
АДЕНАУЭР И МНЕНИЕ НАРОДА
Почему Эрхард не решился расстаться с Хёхерлем[108], хотя и общественное мнение, и пресса, и профессора университетов, и профсоюзы, и писатели, и многие другие требовали его отставки? Оказывается, потому, что путем телефонного опроса общественного мнения было якобы доказано: такое требование не поддерживается большинством населения.
Оказывается, у всего населения уже есть телефоны! У вас есть телефон?
Это, конечно, чисто умозрительное «объяснение». Но оно дает нам возможность ясно понять, какую роль играет в ФРГ демоскопия[109]. И это утверждение уже не носит характер умозрительного.
Демоскопию упрекали в том, что она превращает политика в камышовую тростинку, покорно колеблющуюся под ветром переменчивого общественного мнения. Однако Элизабет Нёлле, руководитель Института изучения общественного мнения в Алленсбахе–ам–Бодензее, решительно отвергла этот упрек: «Утверждение, что политики зависят от рейтингов своей популярности, за последние 15 лет немецкой истории не нашло подтверждения»[110].
Это заявление обезоруживает одних критиков, но вооружает других. Демоскопия уклоняется от моральных оценок, но в то же время результаты опросов общественного мнения вовсе не подменяют собой результатов общенародных референдумов — во всяком случае, до тех пор, пока иное не будет записано в конституции прекрасного нового мира. Однако до тех пор, пока народ каждые четыре года приходит к избирательным урнам, чтобы оценить качество предвыборных плакатов, подарков от кандидатов, красивых речей и грандиозных обещаний, а государственное насилие осуществляется со ссылкой на «мнение народа», популярность никак не удастся отнести к категории недостатков.
ЭРХАРД И НЕМЦЫ
Именно по той причине, что популярность не является недостатком, Эрхард стал федеральным канцлером. Две трети избирателей ФРГ отдали за него голоса на выборах[111]. Точно такой же процент опрошенных одобрил рыночную экономику и отверг фиксированные цены и плановое хозяйство[112]. И ровно столько же опрошенных (и это гораздо больше, чем при всех предыдущих опросах) в настоящее время довольно своим экономическим положением — правда, при условии, что оно не ухудшится в ближайшие пять лет[113].
Для Эрхарда важно именно благосостояние, а не политика его предшественника, Аденауэра. Политика Аденауэра как раз имеет сегодня по опросам самый низкий уровень поддержки за все время обследований с 1953 года[114]. В течение десяти лет экономическая удовлетворенность и согласие с политикой канцлера шли рука об руку, и в течение десяти лет политика Бонна измерялась количеством дырочек, на которые затягивали ремни у себя на поясах граждане ФРГ[115]. Эрхард же противостоит совсем другой публике — публике, которая вознаграждает достигнутое благосостояние симпатией к персоне канцлера, но при этом отказывает в доверии его политике, поскольку это — политика Аденауэра. Впервые за последние десять лет зафиксирован «раскол нации во мнениях»: 35% опрошенных хотят, чтобы Эрхард выбрал другую политическую линию, 36% опрошенных выступают за продолжение политики Аденауэра, а 29% не определились в выборе[116].
