Мы только-только проложили маршрут, рассчитали его, как привезли мешки. Длинные, до трех метров, они были очень тяжелые и плохо обтекаемые. Каждый мешок был обхвачен дубовыми досками и железными поясами. Я подумала, что назвать мешком эту громоздкую штуковину можно лишь с большой натяжкой. Метрового диаметра кишка из толстого брезента набита всякой всячиной, обвязана, как копченая колбаса, бечевкой. Посреди петля, на которую подвешивают ее к крючку бомбодержателя.
Майор Амосова с сомнением покачала головой, о чем-то подумала и распорядилась:
— Первыми полетят командиры эскадрилий. Вопросы есть? — Она обводит взглядом летный состав.
Встает Алцыбеева:
— Самолеты с этими мешками, в общем-то, взлетают? Кто-нибудь пробовал?
— Разрешите? — выступает вперед комэск Смирнова. — Я буду пробовать!
Амосова доверяет опыту Смирновой, однако предупреждает:
— Не рисковать! Если оторваться трудно, взлет прекратить.
Наш аэродром не был приспособлен для поднятия такого груза. Это была площадка в один километр длиной и четыреста метров шириной. С севера ее ограничивал обрывистый берег моря, с юга — шоссейная дорога со столбами и проводами, с востока примыкали дома поселка Пересыпь. И только с запада открытый подход. Взлет и посадка в одном направлении. Для сомнений были веские основания.
Смирнова вырулила машину и повела ее на взлет. Самолет бежал грузно, тяжело, долго, но поднять его в воздух Смирнова не рискнула: впереди дома... Тут же командование дивизии передало приказ: перелетать на аэродром полка Бочарова, что возле Тамани. Там и взлетная полоса большая, и до Эльтигена ближе.
Когда я проверяла крепление подвешенных мешков, меня вдруг обожгла мысль: упадут ли мешки куда нужно? Вдруг — к фашистам? Место, на которое надо их сбросить, — узкая полоска земли у самого берега пролива, темная небольшая полоска со светлым зданием в центре. А там, чуть дальше, — противник.
— Что зажурилась, штурман? — доносится до меня голос летчицы, сидящей уже в кабине. — Надевай пояс, да в поход.
Усмехаясь, надеваю спасательный морской пояс. Он автоматически надуется, если окажусь в воде.
— Нин, интересно мне: сколько мы проплывем при температуре воды плюс три градуса?
— Есть приказ: надеть! — Нина сердится, и я понимаю, что ее тоже занимает этот вопрос.
Залезаю в кабину. Ульяненко рулит на старт. Отрываемся с трудом от земли. Вокруг шевелится серое месиво. Выше ста метров подниматься нельзя, попадем в сплошные облака, не увидим пролив и будем тарахтеть до самого Севастополя. И низко лететь нельзя — зацепимся за землю, и щепок от нас не соберут. Прибор «авиагоризонт», может, врет, а я должна ему доверять. Гляжу на «пионер», указатель кренов, — как бы не потерять пространственную ориентировку. Напряжение такое, что мутнеет в глазах и во рту становится сухо.
Расчетное время истекло, а где же берег? Продолжаем лететь в тумане. Ощущение такое, что мы влезли в сырую, мрачную пещеру и нет из нее выхода. Самолет скрипит, трясется, грохочет, продираясь сквозь набитые влагой облака.
Но где же все-таки берег? Его все нет и нет! Начинаю паниковать: куда нас несет? Может, не в ту сторону? Ну, пронеси, нечистая сила!
— Ты куда меня ведешь, Сусанин? — нетерпеливо спрашивает летчица.
Мне хочется чертыхнуться, но, подавив в себе раздражение, я прошу Нину потерпеть.
— Черт бы его побрал! — невольно произношу вслух, в переговорную трубу. — Где он, проклятый?
— Что потеряла?
— Да берег же...
— Эх, будь он неладен, — насмешливо отзывается летчица. — Снизимся. Поищем. Может, завалился куда?..
Однако мне не до шуток. Куда еще снижаться, когда мы идем на высоте сопок? Вот-вот натолкнемся. Перевесившись через борт по пояс, я до рези в глазах всматриваюсь, ищу береговую линию. И наконец нахожу ее, сравниваю мысленно с картою мыс, бухточку и понимаю, что ветер занес нас гораздо южнее Эльтигена.
— Возьми северный курс, — прошу Ульяненко.
— А потом? — Нина сердится.
Я молчу. Ответственность за точность вывода к цели лежит на штурмане, и командир вправе требовать, чтобы его не водили за нос, а возвращаться, не сбросив груз, — это ни в какие рамки...
— Ветер сильный. Отнес...
Летчица покачала головой и повела машину северным курсом. Я старалась не терять из виду береговую линию. Она то закрывалась пеленою тумана, то на миг освещалась звездами, которые проникали через небольшие окна в облаках, то снова закрывалась низкими дождевыми тучами. Вдруг я увидела впереди настоящую пургу дыма, огня, взрывов. Берег, дома, траншеи — все стреляет нам навстречу. Я слепну от разноцветья вспышек.
— Вот он, Эльтиген. Поистине «огненная земля», — говорю я летчице и прошу ее смотреть только на приборы.
Ох, как страшно промахнуться! Ульяненко, повинуясь моим командам, доворачивает машину, направляет ее к белому зданию, около которого надо положить мешки. Мои руки нащупывают в темноте кабины шарики — окончания тросовой проводки, за которые надо дернуть, чтобы открыть замки бомбодержателей. Уж очень мала площадка, куда надо сбросить груз.
Бомбометание для меня стало уже делом привычным. Я так чувствовала траекторию падения бомбы, что могла, соразмеряя высоту и скорость полета, положить бомбу рядом с движущейся по дороге машиной. Но сейчас под крылом висели не бомбы, а мешки. Неуклюжие, похожие на бочки. Траектория их полета зависит от направления и скорости ветра. А какой ветер сейчас? Из-за дымов множества пожаров не определишь. Но если фашисты откроют огонь, с таким грузом не сманеврируешь.
— Нин, повтори заход.
— Эх, шляпа!.. — ругнулась летчица, но я не обижаюсь, а прошу ее еще снизиться. — Так бы и сказала сразу. Идем на бреющем.
Она уменьшает обороты мотора, плавно, со снижением идет в разворот. Немцы не стреляют. Наверное, за гулом артстрельбы они не слышат шум самолета. Нина планирует. Свистит ветер в лентах-расчалках. Высота падает. Дом все ближе...
— Бросаю!
Самолет делает прыжок вверх: от такой тяжести освободился, так легок стал и послушен! Снизу мигнули огоньки — значит, мешки попали туда, куда надо. С берега нас попугивают зенитки, стреляют настильно, и потому их снаряды летят в белый свет. Мы почти не маневрируем, боимся потерять устойчивость и свалиться в море. Оно в 20-30 метрах под нами, черное, свирепое.
С каждым полетом я становлюсь увереннее. И уже позволяю себе крикнуть еще слова привета:
— Эй-ей! Держитесь!..
— Лови воблу, полундра!
А наша «морячка» Анка Бондарева каждый раз смело объяснялась в любви десантникам:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
