Читаем без скачивания Тыквенное семечко - Инесса Шипилова

— Что-то в твоем рассказе не сходится, дед, — он, нахмурившись, бросил мокрый журнал на стол. — Ты у нас до засухи был отшельником, не так ли? — Парень пристально смотрел деду в глаза, смахнув текущие струйки дождя со лба.

Рука с ложкой вздрогнула и тихо опустилась. Туссель снял с себя салфетку и тяжело вздохнул.

— Э-э-эх! Знал я, что правда-матушка рано или поздно выплывет… — он швырнул ложку на стол и, вскочив со скамейки, стал семенить по кухне взад-вперед.

— Да ты лучше сядь, дед, тут места не много, — Грелль снял плащ и, тряхнув мокрой головой, пододвинул Тусселю скамейку. — Ну?

Тот еще раз тяжело вздохнул и, кряхтя, сел напротив внука, почесывая бороду.

— Ну, значит, дело было так, — Туссель покосился на мокрый журнал и схватил ложку со стола. — Вот, представь себе, я решил стать отшельником. Это было за три года до засухи. Не мог уже среди ливнасов находиться, куда ни глянь — обман, грязь, грех. Душа моя не выдерживала, — он прижал ложку к груди. — Ушел в горы, жить одному было легко и отрадно. Я ведь и засуху легко перенес, когда другие так намучились. И вот второго апреля после обеда, пошел за водой, слышу — детский плач, ребенок грудной где-то рядом плачет — разрывается. Смотрю, возле изгиба речки корытце перевернутое, а рядом малютка плачет.

— Это был я? — Грелль смотрел на него исподлобья.

Туссель кивнул головой, бросив ложку в тарелку.

— Ты только представь себе, что я пережил! Я ведь сразу смекнул, откуда ты, — он махнул в сторону дворца. — Какая то девчонка, видать, нагрешила, а потом, чтобы работу не потерять, тебя в корытце положила, да и вниз по реке отправила. Повариха, наверное, а может и фрейлина. А я столько лет колени в молитвах протирал, да лбом все камни в горах обстучал, чтоб от греха избавиться, а Святой Хидерик плод греха взял, да и мне прислал. — Туссель закрыл лицо руками. — Ну конечно, я тебя люблю как родного, и не хотел, чтобы ты все это узнал, поэтому и придумал историю, что родители умерли в засуху. Так уж я боялся, что правда всплывет! Позор-то какой! — Туссель сидел сгорбившись и как будто стал меньше ростом.

Лицо Грелля стало белым как полотно.

Туссель поднял на него глаза.

— Ты не переживай, я никому и слова не сказал, все уверены, что ты мой родной внук. — Он медленно встал и пошел к тумбочке. Налил травяной отвар и залпом выпил.

— Я пройдусь по лесу, — Грелль резко встал и вышел на улицу.

Он снова окунулся в проливной дождь, даже не зная, куда пойдет. Надо же, он, оказывается, подкидыш! Его просто взяли и выбросили как мусор, лишь только он появился на свет. В груди все сжалось, как будто туда вбили кол, все вокруг почернело. Греллю никогда еще не было так плохо. Он брел по глубоким лужам, которые не успевала впитывать земля, то и дело останавливаясь и облокачиваясь на стволы мокрых деревьев. Сильная вспышка молнии осветила серый, вдруг ставший совершенно чужим лес. Лес, где у него, оказывается, нет ни одной родной души. Грянул сильный гром, и парню показалось, что это его сердце рвется на части. Он остановился и сел на корточки рядом с каким то старым пнем.

— Я один на всем белом свете… — крутилось у него в голове, — я никому, никому не нужен… моя мать меня выбросила… — слезы брызнули из глаз и, смешавшись с дождем, потекли по щекам. — Больше в моей жизни ничего не будет… никогда, ничего хорошего не будет…

Ему казалось, что внутри распахнулся настежь какой-то потаенный ящик, выпуская наружу злобные мысли, одну черней другой. Они подобно ядовитым гадам обвили вокруг Грелля тугое кольцо, которое, казалось, вот-вот его задушит. Он схватился за голову, сжав руками виски.

— Грее-е-елль! — внезапно услышал он крик сквозь грохот грома.

Он поднял мокрое лицо и увидел, как по тропинке к нему бежит Роффи.

— Что это ты тут расселся? — строго спросила она. — Наверное, журнал 'Тропа' так рекомендует встречать первую грозу?

От этого глупого вопроса удушающий страх вдруг лопнул, и Грелль расхохотался во все горло. Глядя на него, Роффи тоже засмеялась. Они хохотали до слез, упав в грязную лужу. Лес осветился солнечными лучами, выпрыгнувшими из-за серых туч тоненькими иголочками. Миллиарды дождевых капелек отразили солнечный свет, сверкнув единым блеском.

— Смотри! — Роффи дернула Грелля за рукав.

Над лесом висела яркая радуга.

— Я вот что вам скажу, малявки, — сказал Вурзель, подкручивая усы и глядя при этом в полированное дно сковородки. — Если бы я был семнадцатилетней девицей, то на празднике королева подарила бы мне золотую поварешку… да-да, не смейтесь, именно так бы и было!

Шима, Тюса и Гомза прыснули от смеха, держась за животы. Они сидели в просторной кухне харчевни 'Старая ель'. Вокруг сновали повара, то и дело открывая крышки огромных кастрюль.

Ребята сидели в уголке за маленьким столом у окна, на котором важно развалился толстый кот Вурзеля — Пломбир, которого так прозвали, видимо, из-за того, что он был белый как снег, а когда спал где-нибудь в углу, поджав лапы, был похож на холмик растаявшего мороженого.

— А что же вы Зака с собой не захватили? — Вурзель оторвал взгляд от сковородки и вопросительно посмотрел на ребят.

— Да он как меч получил, сразу важный такой стал, говорит, некогда мне теперь ерундой заниматься, я теперь серьезный должен быть, — Шима с досадой махнула рукой.

Вурзель покачал головой.

— Жалко… а то он обещал мне табличку прибить, — он посмотрел под потолок, — так высоко я не достану…

Стена около окна была почти вся завешана табличками разных мастей. Гомзе больше всех нравилась с рыцарем, рядом с которым красовалась надпись: 'Если ты не будешь есть — на коня не сможешь влезть'. А у Шимы была любимая с белыми ромашками, которые обрамляли следующие строки: Тот, кто пьет фруктовый сок — будет нежным как цветок'.

— Я, между прочим, — с обидой в голосе начала Тюса, — на полголовы выше Зака. — Она скрестила руки на груди и, нахмурившись, уставилась в окно.

Вурзель серьезно посмотрел на нее.

— Да ты что! Это, наверное, шапка Зака меня с толку сбила, — он наклонился к уху Тюсы. — Между прочим, — продолжил он громким шепотом, — вон тот лопоухий поваренок, как ты стала в харчевню ходить, стал все время супы пересаливать! — он лукаво подмигнул кикиморке, весело при этом хохотнув.

Тюса залилась краской, украдкой поглядывая на поваров.

— Он, наверное, просто стал воды меньше наливать, — пробурчала она, ковыряя ложкой стол. — Ленивый, поди, лишний раз с ведром пробежаться не хочет…

— Ну-у-у не скажи, — Вурзель шутливо ей подмигнул. — Был бы ленивый, уже бы работал в другом месте! Он такое суфле из диких яблок готовит — пальчики оближешь!

Тюса вздохнула и с нежностью посмотрела на нарисованного рыцаря.

— Суфле из яблок — дело нехитрое, — важно сказала она, почувствовав вдруг в голосе бабушкины нотки. — Это я и сама научиться смогу…где там твоя табличка? Тащи ее сюда!

Вурзель весело крякнул и торопливо вышел из кухни.

Гомза повернул голову к Шиме.

— Ну и чем теперь Зак занимается? Отрабатывает боевую технику?

— Не-а, — Шима откусила огромный кусок торта, размазывая крем по щекам. — Он читает книжки про героических ливнасов, — сказала она с набитым ртом.

— А-а-а, — протянул Гомза, угощая Пломбира кусочком торта. — Он теперь, наверное, со своим мечом не расстается, да?

Та кивнула, облизывая сладкие губы.

— Угу, ночью под подушку кладет. Один раз слышала, как он с ним разговаривал, — Шима покрутила пальцем у виска, — совсем того.

— А вот и я! — Вурзель, улыбаясь, шел с большой деревянной табличкой под мышкой. — Держи! — он протянул ее Тюсе.

Та развернула ее и прочла большие, вырезанные на дереве буквы — 'Не все золото, что блестит. И мухомор красив на вид'.

Лемис восхищенно разглядывал высокие стеллажи книг в библиотеке Эйче. Подумать только, сколько книг! Он даже не знал, какую из них выбрать для чтения, глаза разбегались. Дом Олесс произвел на него такое впечатление, что он не сомкнул глаз всю ночь. Кто бы мог подумать, что такой неказистый снаружи дуб вмещает внутри себя столько больших уютных комнат.

— Как же так? — Лемис вопросительно смотрел на Олесс, то и дело выходя из дуба и заходя обратно. — Как такое может быть?

— А вот так! — смеясь, отвечала та. — Внутри больше чем снаружи!

Лемис лежал на диване в просторном зале, рядом с камином, в котором полночи весело потрескивали поленья, и разглядывал лепной потолок, с которого вниз на бронзовых кольцах спускалась витая люстра с множеством свечей. Быт древесников представлялся ему совсем иначе, и этот новый мир, в который он попал, нравился ему с каждой минутой все больше и больше.

Олесс с самого утра уехала на аудиенцию, проводив его до дверей библиотеки.