Читаем без скачивания Спасите наши души - Сергей Львов

Павел промолчал, прикрыл глаза. Хотелось снова вызвать в душе вчерашнее чувство.

...Днем он встретил во дворе женщину, которую видел вчера в электричке, с лицом еще более испу­ганным и еще более усталыми глазами. Она дожи­далась, пока до нее дойдет очередь войти в церковь. Ах, если бы можно было узнать, о чем она думает сейчас, а главное — что изменится в ее жизни после этого дня в молитвах?

На следующий день начались будни.

В семь утра прозвонил звонок подъема, и помощ­ники инспектора заходили по общежитиям, пото­рапливая тех, кто запаздывал с вставанием. Времени было мало, но самые ревностные — среди них До­бровольский и Самохин — успели добежать до храма, расположенного  в   дальнем   углу двора,   и  при­ложиться к мощам основателя лавры. В начале де­вятого все спустились в сумрачную столовую. Рас­саживались по чинам: ближе к киоту с иконами — преподаватели, посвященные в сан; потом студенты академии, отличающиеся от семинаристов возрастом и черной бархатной полоской на воротнике куртки; потом семинаристы по старшинству классов.

Священник прочитал утреннюю молитву, все про­пели хором «Отче наш» и принялись за еду. Ели молча. Говорить не разрешалось, да и мешал голос чтеца, громко и четко читавшего житие святого...

Вдоль столов за спинами завтракающих проха­живались помощники инспектора: обрывали тех, кто пытался заговорить.

Доели. Снова прозвучала молитва: «Благодарим тебе, Христе боже наш...»

Поспешили в классы. Павла в коридоре остано­вил отец Феодор. Негромко и заботливо он спросил, как Павел съездил в город, и дал понять, что неко­торые послабления в общих правилах для Павла совершаются не без его, отца Феодора, предстательства. Потом все так же благожелательно он отпустил Павла, а когда тот дошел почти до дверей класса, негромко окликнул его снова:

— Да, Милованов, какой это вы опять задали на уроке вопрос?

— Koгда? — спросил Павел, стараясь догадать­ся, о чем идет речь.

Отец Феодор тут же подсказал:

— На уроке нравственного богословия. Что-то связанное с вашим родителем. Припоминаете?

У Павла неприятно дрогнуло сердце. Вопрос был невинным, но отец Феодор уже знает о нем.

— Мой отец погиб, спасая ближних, — сказал Павел и замолчал.

— Осведомлен о печальном происшествии, которое привело вас от безбожия к богу. Но в чем же все-таки был ваш вопрос? — так же мягко, но чуточку настойчивее осведомился отец Феодор.

Павел неохотно сказал:

— Если все в мире совершается по воле божьей, как усмотреть в гибели моего отца мудрость и ми­лосердие божие?

— Это и есть ваш вопрос? — спросил отец Фео­дор небрежным тоном, как бы давая понять, что на такой вопрос ответить не составляет никакого тру­да. — Ну, и что вам сказал ваш наставник?

— Кого господь любит, того наказывает.

— Истинно! Притчи Соломоновы, глава 3, 12-й стих.

— Но я понять хочу! — воскликнул Павел и даже руки стиснул, чтобы показать, как мучительно хочет он понять.

— Понять? — мягко переспросил отец Феодор. — Молись, молись, а не рассуждай, В молитве ищи от­вета. Но мы еще потолкуем об этом. Не спеша, ве­черком, душевно... А теперь в класс!

Он благословил Павла, и тот, преодолевая внут­ренний голос, который пытливо спрашивал: «Ну, а это зачем?» — поцеловал отцу Феодору руку, при­ложился как положено к его выхоленной щеке и ушел в класс.

Отец Феодор постоял в коридоре, глядя, как се­минаристы расходятся по классам.

Когда мимо него, почтительно склонив голову и мягко ступая, прошел Добровольский, отец Феодор окликнул его, не скрывая в голосе недовольства.

— Вы ничего не хотели мне сказать, Доброволь­ский?

Григорий, не задумываясь, ответил:

— Не сочтите за лесть, отец Феодор. Восхищен вашей проповедью. Сладость! Трогательность! Уми­лительность! Душа, во грехах заскорузлая, и та вос­чувствует...

Отец Феодор, усмехнувшись, перебил Доброволь­ского:

— Вижу, что вы успешно овладеваете старинны­ми словами.

— Стремлюсь! — сказал Добровольский и изо­бразил на своем лице ревностное стремление, соеди­ненное со скромной радостью по поводу похвалы.

— Заметно, — снова перебил его отец Феодор, так же негромко, как все, что он говорил, но тоном, который заставил   Добровольского   насторожиться.

— Но хоть вы, Добровольский, лисица, я не во­рона! Умилительность!.. Почему я не от вас узнаю о том, что произошло у Милованова на уроке нрав­ственного богословия?

Добровольский потоптался на месте. Узнал уже, значит! Чем же отговориться?

Он сказал первое, что пришло на ум, голосом возможно более простодушным:

— Но ведь мы с Миловановым в разных классах...

— Осведомлен, — сказал отец Феодор, поглаживая черную волнистую бороду и прожигая Доброволь­ского испытующим взором.

Когда семинаристы-новички говорили, что отец Феодор видит всех насквозь, они были склонны по­верить, что оно так и есть на самом деле. Добро­вольский знал, сколь незагадочна основа у прони­цательности отца Феодора, но и он под этим взгля­дом поежился.

— Осведомлен я и о другом, — продолжал отец Феодор. — Вас интересует не только то, что происхо­дит в вашем классе. И любознательность ваша, обо­значим ее до времени так, приносит плоды. Но до­ставляете вы эти плоды не мне...

Добровольскому стало жарко. Ему казалось, что его разговоры с почтенным коллегой отца Феодора, который занимает в этих стенах, пожалуй, еще бо­лее важное место, остались их маленькой тайной, тем более что они облечены во вполне благопристой­ную форму интереса к предмету, преподаваемому тем, на кого намекнул отец Феодор. Надо было как-то выкручиваться.

— Отец Феодор, — сказал Добровольский, глядя на своего наставника светлыми преданными глаза­ми, — я... единственно и нелицеприятно...

Но договорить ему не дали. Отец Феодор устало махнул рукой и желчно сказал:

— Бросьте, Добровольский, на меня этот лексикон не действует, тем более владеете вы им далеко не в совершенстве. Не ошибитесь, Добровольский. Не на того коня ставите. Поразмыслите об этом! А те­перь ступайте в класс...

До вечера раздумывал Добровольский над этим разговором. Как бы действительно не просчитаться и не остаться в дураках, особенно если в этих сте­нах предстоят перемены. А ведь по тону отца Фео­дора на то похоже. Неужели он еще выше станет? Куда же выше! Сорока еще нет, а уже в таком чине и такое положение! Во всяком случае, есть над чем подумать.

Учебный день шел, как всегда. С появлением каждого нового преподавателя в начале его урока читали молитву и пели тропарь. После уроков обе­дали, снова молились, снова слушали чтения житий.

Наконец наступил короткий послеобеденный пе­рерыв. На счастье, сегодня не было спевки хора. Павел отправился в библиотеку: ему хотелось взять какую-нибудь книгу, которая так увлекла бы его, что можно было бы не вспоминать разговор с Асей. Нет, не разговор — разрыв. Ну, конечно, разрыв. Чем больше он обдумывал все, что произошло по­завчера, тем яснее чувствовал, что это разрыв. Ко­гда Ася звонко рассмеялась, что-то непоправимо раз­билось, словно это звенел не ее смех, а осколки звенели, которые теперь уже ни за что не склеить.

«А может, такую книгу взять, которая поможет вернуться вчерашнему настроению?» — подумал Па­вел. Где это было такое удивительное,  солнечное, свежее описание пасхи? В «Войне и мире» или в «Воскресении»? Он не перечитывал этих книг со школьных лет. Тогда он прочитал сцену в церкви, как все остальное; сейчас ему захотелось перечи­тать ее.

По привычке школьных лет он в коридоре на ходу нетерпеливо полистал книгу. Это было дорево­люционное издание с ятями и твердыми знаками. Но Павел уже привык в семинарии к старой орфогра­фии: многие учебники, по которым он здесь занимал­ся, были тоже изданы в дореволюционное время и, понятно, по старой орфографии.

— Ну, конечно, вот она, эта сцена: «Все было празднично, торжественно, весело и прекрасно...» Он скользнул глазами по строкам, чтобы найти в них то высказанное словами чувство, которое он на мгновение ощутил, вернувшись в лавру. Но вся сце­на ликования и радости говорила вовсе не о пасхе, не о боге, а о Кате и о любви.

Он полистал книгу дальше и вдруг наткнулся на три строки точек, озаглавленных римской цифрой, обозначающей главу.

И в этот момент чья-то рука, протянувшись из-за его спины, бесшумно взяла книгу. Павел оглянулся и увидел помощника инспектора, которому семина­ристы дали прозвание Казак. Впрочем, студенты академии -говорили, что присвоенная ими кличка — Цербер — подходит больше.

— Интересуетесь сочинениями Толстого? — крот­ко спросил Казак. — Не удовлетворены, что вам дали издание, в котором выпущены самые богохуль­ные главы?

— Я ничего не знаю о выпущенных главах, — сказал Павел. — Я просто хотел перечитать «Воскре­сение». Разве это нельзя?