Недосыпы, сцеживания, пеленки, кормления, тупая работа по дому складывались в вереницу однообразных будней, но не отвлекали от навязчивых мыслей о любимом. «Руслан, у нас дочь, позвони», – молила, разглядывая Мадину.
Дошло до того, что Сима с коляской несколько дней кряду ездила на вокзал к московскому поезду, убедив себя, что Руслан свалится как снег на голову: во-первых, потому, что ревнив, как мавр, во-вторых, захочет устроить сюрприз, в-третьих, чтобы не волновать ее и не отрывать от важных домашних и детских дел.
Поезда прибывали, открывали двери, выпускали на свободу пассажиров. Разных. Сколько угодно любимых, долгожданных, непрошеных – всех, кроме Руслана.
Симкины флюиды, наверное, натыкались на враждебную стену, возведенную кланом Бегоевых, отскакивали от нее, не долетали до любимого, а причудливым рикошетом попадали в Юлия.
Юлий не терялся, поддерживал связь, интересовался здоровьем девочек, предлагал помощь, за что был канонизирован Наиной.
– Дура ты, Симка, дура, – не уставала повторять тетка, – такого мужика потеряла.
Под эти упреки Симка коротала дни, но Руслан почему-то не звонил. Куда пропал? Что с ним сделали злобные родственники? Или опять Алан тенью следует за братом из лучших побуждений? Неужели они лишили Русика последнего – права на звонок? Почему? Почему это происходит в современном мире? С ней – почему?
Симка не сразу поверила, что дядя Русика, достопочтенный Лечи, скорее позволит себе горло перерезать, чем разрешит племяннику жениться на иноверке. Доброжелатели передали, донесли в мельчайших подробностях просьбу аксакала не ломать парню будущее.
– Мы же любим друг друга, – сухими глазами глядя на Наину, как в бреду повторяла Сима.
– Думай о ребенке, – терпеливо, как сумасшедшей, втолковывала Наина племяннице, – Руслан к вам приедет. Вот увидишь, он через месяц или два приедет. Когда здесь все уляжется.
– Уляжется? Ты думаешь, уляжется? – с надеждой приговоренной цеплялась за слово Сима.
– Как только ты уедешь, – уверяла Наина, – так все и забудется.
– Ты правда так думаешь?
Надежда на Руслана была призрачна до невозможности, Симка страдала, и у Наины рука не поднималась добивать племянницу, и она врала, чтобы поддерживать угасающую веру в счастливый конец:
– Конечно, он приедет. Не может не приехать. Ты бы приехала на его месте?
– Да, – хваталась за спасительную соломинку Симка, – приедет. Они не смогут ему помешать. Я уеду и буду ждать его там.
Презрение – вот что получила она в обмен на любовь к Руслану.
Родственница Бегоевых (два класса образования, нелюбимая жена внучатого племянника достопочтенного Лечи) – усатая продавщица в киоске, приторговывающем наркотой, и та смотрела на Симку как на шлюху.
Может быть, зря она оставила Руслана одного и уехала? Надо было наплевать на всех, держась за руки, пробиваться из окружения? Вместе они были бы сильней, и Русик сейчас был бы с нею.
Погруженная в свои мысли, Симка чуть не забыла об ужине, на который пригласила пьянчугу соседа. И зачем она это сделала, спрашивается?
Поддалась минутной слабости. На какой-то миг стало жалко этого лишенца, захотелось помочь ему, как будто она сейчас в принципе может кому-то помочь…
Громыхнув съехавшимися половинками дверей, лифт оттолкнулся от первого этажа и устало потащился наверх с единственным пассажиром на борту – Антоном Квасовым.
Кажется, это была самая большая глупость, на которую капитан решился после демобилизации. Все, что было «до», – не в счет. Да и было ли?
Видели бы его сейчас братишки – упали бы. «Кажется, я очень авантажен: хорошо одет и напомажен», – всплыла в памяти чья-то фраза из жизни «до».
Лифт тряхнуло, и Антон с сомнением шагнул на площадку, прижимая к груди трех одинаковых розовых медведей (все, на что хватило воображения), как на картинке «найди три отличия».
Отличия имелись: цвет и размер бантиков, примостившихся между туловищем, похожим на огурец, и головой, похожей на тыкву. Бантики Квасов специально выбирал разные, чтобы девчонки не путали игрушки. Мамаше медведя покупать не стал, проявил смекалку: купил коробку конфет, рассудив, что если солдату после ранения для восстановления сил полезен шоколад, то и роженицам не повредит.
«На фиг я приперся сюда? Что я буду с ними делать? О чем говорить?» – задавался вопросом Квасов, прислушиваясь к дверному звонку.
Ладно, Сима права, успокоил себя Антон, Мадина (все-таки странно она назвала дочь) ему почти крестница.
За дверью кто-то шебаршился, производил какие-то сложные действия, похоже, подставлял стул, чтобы рассмотреть гостя в глазок. Затем последовала попытка повернуть замок – слышалось сопение и старушечье причитание, но замок не поддавался, и возня не прекращалась несколько минут. Вслед за этим Антон услышал топот быстрых ножек, и наконец раздался звонкий голосок:
– Мамочка! Это дядя Антон пришел!
Послышались легкие шаги, щелкнул замок, дверь приоткрылась.
– Здравствуйте, – стесняясь, поздоровалась старшая, кажется Таня, – входите. Мама сейчас освободится.
– Здрасте, – откликнулся Квасов и с беспокойством потянул носом.
Давно забытый, плотный дух домашних пирогов со сладкой начинкой и теплого молока – невозможный, одуряющий запах детства настиг Антона. Совершенно околдованный, он перешагнул порог.
– Это мне? – Маня потянулась к медведям.
– Тебе и сестрам. – Антон сбыл психоделических медведей, которыми прикрывался, как броней, и теперь стоял уязвимый, не зная, куда девать руки.
Теплая ладошка забралась в руку Квасова.
– Пойдем, я тебе свою комнату покажу, – светским тоном пригласила Маня.
Антон очнулся:
– М-м-м. Да! Конфеты – маме.
– Кормящим нельзя, – робко заметила Танечка, и Антон почувствовал себя полным идиотом. Конечно, кормящим нельзя шоколад, о чем он только думал.
– Значит, сами съедите, – замял он свою оплошность.
Маня уже тянула гостя в ту самую детскую, которую по понятным причинам он не очень-то рассматривал в первый раз.
Это была веселая комната с окнами на запад, и солнце собирало последние лучи с полки для игрушек, с аккуратно заправленной кроватки и коврика на полу.
Антон понял, что не угадал с подарком. Его медведи выглядели бедными родственниками кукол и пупсов в натуральную величину, оккупировавших полку, часть кровати и пола. Не стоило сюда приходить, опять подумал Квасов.
Маня обвела пухлой ручкой свои владения:
– Нравится?
– Еще как!
– Хочешь, поиграем?
Антон с видом мученика уставился на девочку:
– Я не умею.
– Ты не умеешь играть? – Маня с осуждением покрутила головой и успокоила, почему-то шепотом: – Я тебе сейчас покажу. Садись.
