Задавая вопрос, Рене встает со своей раскладушки и оказывается лицом к лицу с молодой женщиной. Четыре руки рассекают воздух – желая потушить или, наоборот, раздуть разгорающееся пламя пожара? Рене вскрыла нарыв, который теперь кровоточит, и Бланш торопится отомстить:
– Ты уже два раза назвала меня дочкой, ты заметила? Ты это заметила?
Старая женщина снова опускается на раскладушку, мертвенно-бледная в своем красном халате. Ранена, но еще не убита. Резким взмахом руки она отгоняет Бланш.
– Мне пора спать, оставь меня. Я ложусь. Прямо сейчас. Если будешь так кричать, разбудишь остальных! Так что сбавь тон. Ты была права, я устала. Смертельно. Этот разговор меня вымотал. Гаси свет и уходи. Иди! Оставь меня! Сколько тебе можно повторять? Оставь меня в покое. Я уже сплю. Мне ничего не нужно. Я не нуждаюсь в тебе.
Бланш хлопает дверью комнаты. Стены содрогаются, но никто даже не шевелится. Од, Саша, Сюзетт и Жанна спят, одурманенные вином. Рене, поморщившись, ложится на спину. Вытянув руки вдоль туловища в темноте, она пытается дышать медленно, желая успокоить сердцебиение, склонившись с открытыми глазами над темной пропастью внутри себя. Поскольку знает: сейчас ей придется туда нырнуть, чтобы найти там Лизон и Диану, двух ее дочек. Одной из них сегодня пятьдесят девять лет, другой шестьдесят. Обе одинаково тусклые и безжизненные. Рене так и не смогла их полюбить. Она не то чтобы не пыталась – не смогла попытаться. Эта пуповинная связь слишком ее пугала, она никогда не чувствовала себя способной на материнскую любовь… «Значит, Лизон сейчас шестьдесят лет, – шепчет вслух Рене, – она почти в том возрасте, когда умерла мама. Незадолго до своей смерти Люси еще каталась на велосипеде…» После смерти Люси Рене еще несколько лет продолжала советоваться с ней: «Нужно будет рассказать об этом маме». А сегодня вечером? Ореол славы и нежности, которым она окутала лицо своей матери, молодой безутешной вдовы с 1918 года, в итоге превратился в стену, об которую дважды разбилось ее собственное материнство. В детстве Рене так часто пользовалась этой пуповинной связью наоборот, заботясь о своей юной матери, при этом стараясь ее не подавлять. Она воспитала свою мать, да, чтобы позволить ей стать живой женщиной, не застыть навсегда в собственной печали. Все свое детство Рене посвятила матери, возвращая ее к жизни. Поэтому у нее уже не осталось сил на то, чтобы научить ходить двух своих дочерей, передать им всю энергию любящей матери. Она поняла сегодня вечером, что уже тогда отчаянно стремилась к собственной свободе, своему новому рождению, и смогла утолить эту жажду лишь в… пятьдесят четыре года. Когда встретила Лазара, скульптора, она ощутила себя другой, уверенной в себе, потрясающе свободной. Впервые за всю ее жизнь в ее одиночество вошел человек. Правда, одиночество от этого не исчезло. Он любил ее целых два месяца и никогда не требовал обещаний любви, верности, вечности… Два месяца безумного желания, пока его не унесла болезнь. Как она любила его огромные темно-синие глаза, в которые погружалась, как в океанскую бездну: внезапно все исчезало с горизонта, не оставалось даже страха. Ни горечи, ни молчания, ни ее самой, ни странности жизни.
Лазар покинул этот мир. Но воспоминания о его теле, о наслаждении, которое он ей дарил, останутся в ней навсегда. Они встретили друг друга, и это самое главное.
– Неужели воспоминание о близости с мужчиной длится так долго? – вдруг спросила Конни[24].
И вот, сама того не ведая, малышка Бланш, похоже, подхватила оборванную нить, связывавшую ее, Рене, с семьей. Возможно, еще не слишком поздно обменяться чем-то с Лизон и Дианой, спросить их, читали ли они Грака, и если нет, то приучить их к нему постепенно, в малых дозах. На светлеющем небе появляются золотистые полосы, когда старая женщина погружается в сон. За стеной, съежившись в неудобном кресле, Бланш видит сон, как мужчина с невидимым лицом открывает ей одну дверь, потом другую, затем третью…
* * *
Кошмар продолжается. И становится даже хуже. Восемь физиономий с надутыми щеками нависают над ней, словно воздушные шарики. О, этот запах пудры, нюхательной соли и остывшего кофе! Сколько прошло времени? Где они сейчас находятся? Уже так жарко. Дневной свет растекается по застекленной двери. Взгляд Бланш фокусируется. Она узнает мотельную комнату и видит, что они уже помылись, причесались, оделись. Видимо, встали уже давно.
На переднем плане, бок о бок, выстроились слева направо Од, Габриэль, Жанна, Виктор и Сюзетт. Во втором ряду – Саша, Рене и Станислас. Саша со своими широко расставленными умопомрачительными фиалковыми глазами. Саша, пожирающая ее глазами. Соски ее маленьких увядших грудей бесцеремонно топорщатся под блестящим муслином цвета шампанского. Ущипните нас. У всех пяти женщин невероятный цвет волос: Од щеголяет розовым, Жанна и Саша – светло-зеленым, а напудренные скулы Рене обрамляют бледно-сиреневые пряди. Короткий ежик на голове Сюзетт стал ярко-синим. Губы все женщины накрасили одинаковой помадой морковного цвета. Зачем весь этот цирк? Рене сегодня выглядит гораздо лучше. Ее глаза сияют как новогодняя гирлянда, лучики морщинок лишь подчеркивают их мерцание. Рене кажется сосредоточенной, но веселой. Как и Станислас. Любопытно, сейчас они оба очень похожи. Габриэль наглухо застегнул воротник рубашки на своей толстой шее, и под его подбородком образовалась складка кожи. Он неподвижно смотрит на Бланш, которая начинает чувствовать себя насекомым под микроскопом. Она вздрагивает, ощущая неловкость.
Теперь запах, по-прежнему сильный, кажется ей другим. Разумеется, Бланш еще различает его затхлую основу, заставляющую чувствовать дурноту. Но в нем присутствует и нечто другое, сладковатая нота, гвоздика или лилия, может быть, даже мед. Бланш погружается в глаза Габриэля: похоже, война закончена. На руках Габриэля, лежащих на плечах Од, нет кожаных перчаток. Пистолета тоже нигде не видно. Перемирие. Наконец, Жанна… На ее лице нет привычного выражения, как бы говорящего: «Простите, я просто проходила мимо, прошу вас, забудьте, что я здесь…» Сейчас оно скорее призывает: «Идемте со мной, я покажу вам нечто потрясающее!» Виктор внезапно наклоняется вперед, придерживает одной рукой бежевый платочек, едва не выпавший из нагрудного кармана его пиджака, другой протягивает Бланш ее мобильный телефон.
– Держи, это тебя.
Впервые он обращается к ней на «ты». Весь его вид излучает небывалую, обволакивающую доброжелательность.
– Твой друг звонит тебе… оттуда. Ну, ты понимаешь, из «Роз». Тот самый, что привозит нам вкусную пиццу.
Бланш кажется, что телефон обжигает ей ладонь. Голос молодой женщины ее не ждет. Он прорывается, пронзительный, прежде чем она успевает о чем-либо подумать. Вскочив с кресла, в котором спала, Бланш громко кричит в телефон:
– И откуда ты звонишь? Из Буэнос-Айреса, Монтевидео, Рио-де-Жанейро? Из дома престарелых «Роз», надо же! Ах да! Как я сразу не догадалась? Для поездки, а тем более для побега, нужен грузовик, не так ли? Ты вернулся за ним, но тебе не повезло, грузовик у меня! Не подумай, что я сделала это специально, я бы не стала удерживать тебя таким способом, я бы вообще не стала тебя удерживать. Это они решили взять грузовик. Ты их знаешь? Стан, Рене, Виктор и остальные… Те, с кем ты делился своими планами. Мои подопечные. Ты что, из полиции? Тебе не все равно, почему я нервничаю? Зачем ты звонишь? Ты хочешь нас поймать? Что, уже объявлена награда за поимку восьмерых стариков? Давай же излей свою желчь! И поговори со мной откровенно, хотя бы раз! Ты давно смотрелся в зеркало? И как, тебя не тошнит от того, что ты там увидел? Что? Что ты сказал? Истина не так проста, как кажется? Ты импровизируешь или подготовился заранее? Нет у меня истерики, и тебя вообще не касается, как наши дела, занимайся своими…
Ты знаешь, что они со мной.
Ты не желаешь им ничего плохого.
Ты звонишь не из-за них.
Бланш задерживает дыхание. Ей не удается вдохнуть. Словно у нее в гортани образовалась дыра. Голова кружится. Только не делай мне больно, не говори, что соскучился. Дыхание постепенно восстанавливается. Наконец-то.
– Ты звонишь не за этим. Не только за этим. Прошу тебя, я… у меня была не совсем простая ночь. Изъясняйся проще.
В едином движении, молчаливом и синхронном, как балет в замедленном действии, Станислас, Рене, Саша и остальные делают несколько шагов назад. Габриэль осторожно подтягивает к себе кресло Од. Они уже все знают.
– Эрик Эрналь. Так странно слышать от тебя это имя… Оно со стольким связано… Он… Эрналь явился в «Роз». Пожалуйста, начни с самого начала. Нет, молчи. Что?..
Голос проваливается в область солнечного сплетения, открыв в желудке кратер. Ноги Бланш становятся ватные, и она оседает на пол. Она превратилась в тряпичную куклу с длинным безвольным телом. Правая рука крепко сжимает маленький черный телефон.
