Читаем без скачивания Жизнь по чужим лекалам - Андрей Рудалёв

И это ещё надвое сказано, надо ли допускать человека с книжкой под мышкой до власти или поэта. Это только в идеальном «Государстве» Платона такое вырисовывалось, а в реальном воплощении на Сиракузах всё это вылилось в тиранию.

Вот поэтому я не очень верю «честным людям» из списка Форбс, которых знает Прилепин. Для них умение отличать Томаса от Генриха Манна — это антикварный комод или древняя скрипка, которая не играет, но является частью имиджа. Яйцо Фаберже, короче. Стал бы банкир Авен читать роман «Санькя», если бы не хотел самолично изведать идейного антагониста, а желал бы только насладиться художественным произведением?.. Поэтому доверяю словам Прохорова. Он не рисуется, ему это просто неинтересно, ему интересно в реале, где ему катит и фартит.

Банально, чтобы читали, должна быть среда, питательная почва для этого. Чтение хоть и уединённое занятие, но в это же время должно быть ощущение общности, дискуссионно заряженного поля. Это особое чудесное таинство, к которому ты прикасаешься, получая тайноведение. Ты не в блог автора зашёл, где после прочтения опуса чиркнешь строку одинокого комментария. В процессе чтения человек социализируется, и при этом чтение даёт ему индивидуальный социальный лифт. С чтения церковнославянских текстов, с знакомства со старообрядчеством Ломоносов начинает свой поход. Заряженность, контуженность мощной культурой двинула им.

Есть ли такая среда сейчас? Преодолевает ли человек ощущение одиночества, открывая книгу? В состоянии ли она поменять ему жизнь или лишь только скользит по поверхности, соблазняя интересом и имитируя оргазм? Не связан ли кризис чтения с отсутствием в обществе идей, о чём говорит Сергей Шаргунов, ведь все наши идеи легко раскрываются в формате ток-, а потом легко переплывают в реалити-шоу… Не связано ли это с тем, что истончаются надежды, а настроения становятся всё более апокалиптичными? У самих литераторов в том числе. Вот и писатель Олег Павлов в недавнем интервью в газете «Завтра» сказал, что «судьба русской литературы — это безвестность». Быть может, наша литература сама кодирует себя на это и не смотрит за флажки своей резервации?..

Сам же я в своём литмиссионерстве понял, что не надо дарить журналы, всовывать почитать книги. Следует создавать среду, диалоговое поле, чтобы вне её человек чувствовал себя одиноким, изгоем, возможно, даже в чём-то ущербным. Тогда он сам придёт: «Дай Прилепина почитать и Садулаева тоже. Ещё много о «Елтышевых» Сенчина слышал. Вы все спорите, а я чувствую себя идиотом…» Потому как нет никаких каст, а есть инерционное кастенеющее общество без надежды, без лифтов, без радости чтения. Есть инерционные резервационные писатели, которые считают, что всё их дело — это поставить фамилию на обложку. Чем они отличаются от той братии, что занимается лишь самоудовлетворением и читает только себя?

Теперь последняя банальность: писатель должен пасти, создавать и заряжать среду. И тогда простые холмогорские парни, бросив всё, начнут совершать безрассудные поступки, создавать новый мир. Тогда не будет басен о кастах, а писателя не будут норовить водрузить на табурет, чтобы стих прочитал.

Поминки по филологии?

Один из недавних номеров «Литературной газеты» вышел с передовицей, в которой звучит вопль отчаяния: «Уходит последний бастион — литература. Мы проиграли. У нас больше нет образования. Его заменил «рынок образовательных услуг».

«Литературка» в последнее время вообще стала много внимания уделять проблеме того, что литература сейчас даже в школе загоняется в резервацию чуть ли не факультативного предмета: «Образованные и высоконравственные граждане стране, вероятно, больше не нужны. Вместо сочинений шестиклассников в некоторых школах дальновидные педагоги начали учить писать заявления. Покорнейше прошу, барин, позволить мне дышать. Действительно, к чему в таком «гражданском» обществе умение участвовать в дискуссиях, находить аргументы и доказывать свою точку зрения? Не принимается ничего, что могло бы возродить духовность». Но все призывы, все обращения разбиваются о глухоту министерства образования и соответственно доктора физико-математических наук Андрея Фурсенко.

Так и хочется воскликнуть: неужели чиновники не видят очевидного, неужто там засели исключительно вредители и вражьи диверсанты?.. Или эти люди имеют четкую уверенность, и при том подтвержденную, в своей правоте?

Конечно, можно много пенять на реалии наших дней, на политику государства в отношении предметов гуманитарного цикла, на профнепригодность министерства образования. Но во всей существующей ситуации немалая вина и научной общественности, которая давно стала самозамкнутой, как голова страуса в песке. Эта общественность все больше превращается в инерционную среду, в сидящих на окладе скучных людей, по принуждению стоящих у филологического станка, из которых по преимуществу полностью выхолощен дух творчества.

Как-то мне в руки попали ученые записки Северодвинского филиала ПГУ им. М.В Ломоносова «Res philologica» (Res philologica: Ученые записки. Вып. 4 / Отв. ред., сост. Э.Я. Фесенко. — Архангельск: Поморский университет, 2004). Удивительно, хотя и симптоматично, что от сборника научных работ, буквально веет ветхостью и вторичностью разрабатываемых вопросов. Подобный труд мог появиться и 10, и 20, и 30 лет назад и от этого, поверьте, в науке совершенно ничего не изменилось. Брат-близнец, один из ряда других, так называемых научных сборников, цель которых сводится к одному — пополнение обязательно требуемого списка публикаций ученых, то есть формальная по сути вещь.

Приводить примеры, мягко говоря, научной несостоятельности можно бесконечно. Вступать в спор… Но, извините, предмета для серьезного разговора я так и не нашел. Пока листал сборник, меня преследовала одна единственная мысль: кому все это надо? Без иронии ответить на этот вопрос невозможно. Кому нужны все эти профессионально сделанные компиляции с бесконечной бравадой цитат. Начинаешь искренне сочувствовать Бахтину и Лотману, которые, стараниями современных филологов, превратились в некое подобие классиков марксизма-ленинизма.

Не берусь вступать в полемику по сугубо лингвистическим вопросам, подробно рассуждать о той же так обильно и сочно используемой сейчас сомнительной метафоре «языковая картина мира», не буду говорить об используемом непролазном частоколе терминов, за которыми чаще скрывается пустота мысли и от которых те же западные лингвисты и наиболее авторитетные в России уже давно отошли. Печалит другое: филолог сейчас превращается в могильщика литературы, живого слова. Создается устойчивое впечатление, что эту самую литературу он дико ненавидит и рассуждает о ней просто по инерции, привычке.

Совершенно потеряно ощущение живого литературного процесса, он для удобства исследователя мумифицирован. Тургенев, Фет, Чехов, Соллогуб и т. д. и т. п. — одни их имена уже достаточно много сделали для поколений филологов, тонны исследований написаны по каждому из авторов и добавлять что-то еще принципиально неотличимое от предыдущего, думаю, нет особой нужды. При том не надо забывать, что становление литературы происходит и в оценках ее современного состояния, которое здесь совершенно упущено, будто его и нет. Как вы думаете, был ли Пушкин тем Пушкиным, которого мы знаем, если бы его не популяризировала огромная армия далеко не глупых людей, если бы Достоевский не выступил бы со своим знаменитым словом о поэте? О современном состоянии литературы, вот где, казалось бы, простор для исследователя, вот, где, казалось бы, можно было сказать новое слово, говорить никто не намерен.

О каком вообще литературном процессе может идти речь? Или литературный процесс ученым мужам видится лишь в выявлении одинаковых словоупотреблений у Соллогуба и Пушкина, гамлетовских мотивов у Тургенева, собирании высказываний Пушкина о Ломоносове, в бесконечном и утомительном пересказе повести Леонида Леонова?

Наверное, сами филологи считают, что филология — не точная наука и в ней допустимо все. Можно сравнивать переводные тексты Навои и Шекспира, даже не задаваясь вопросом, насколько хорошо переводчики Навои знали классика английской литературы. А так ведь и любой автор может запросто стать шекспироподобен. Любят от всей души наши филологи сравнивать, проводить различные аналогии. Ну что ж — это их хлеб.

Листаешь ученые записки так и видишь, блуждающую по страницам тень незабвенного гоголевского Акакия Акакиевича. Один исследователь заявляет о попытке анализа такого явления как «литературная критика», но как я не силился разглядеть хоть какие-то следы этой самой критики в статье, так и не смог. Автор манипулирует достаточно странными собственными представлениями о ней, мифом почерпнутым не из самых лучших и достаточно старых учебных пособий. Критика — это видимо, Добролюбов и Белинский или что-то в этом роде и не более…