- Здравствуйте, дорогая Мария Петровна! - приветливо поздоровалась командир полка. - Как видите, я не одна вернулась.
- Слышали мы, слышали о вас, - внимательно рассматривая летчиц, сказала женщина.
И неожиданно вдруг добавила тихо, с легким поклоном:
- Спасибо, родные!
Мы были тронуты словами этой женщины. И одновременно горды нашим командиром полка. Все в полку знали, что Евдокия Давыдовна Бершанская до войны жила здесь, в Пашковской, была членом Пашковского райисполкома и депутатом Краснодарского городского Совета. Отлично работала командиром звена авиаотряда ГВФ. Была награждена орденом "Знак Почета". И вот теперь депутат Бершанская вернулась в родной край вместе с армией-освободительницей.
Вскоре и Пашковская оказалась слишком далеко от линии фронта. Мы начали работать с "подскока" - площадки, расположенной в сорока километрах к западу от Краснодара, около станицы Ивановской.
Возвращаясь на рассвете на базу, мы шли завтракать, а потом спать. Спустя полчаса приходили в столовую летчики-истребители. Их рабочий день только начинался. Но вскоре мы заметили, что парни стали приходить на завтрак слишком рано, вместе с нами. Сначала мы недоумевали, потом решили, что они хотят познакомиться с нами. Но оказалось, причина была не только в этом.
Как известно, на фронте летчикам после напряженных боевых вылетов давали по сто граммов водки. Нам тоже давали, правда, не водку, а сухое столовое вино. Мы пили его, чтобы покрепче уснуть часа на три-четыре и не слышать всех неизбежных аэродромных шумов.
Однажды, придя в столовую, мы увидели, что в стаканах вместо вина налита бурая, резко пахнущая жидкость.
- Фу, какая гадость! - понюхав и лизнув языком, сказала одна из летчиц.
Девушки осторожно подносили к губам стаканы в, убеждаясь, что это действительно гадость, с отвращением отставляли.
- Что это такое?
- Коньяк, - ответила официантка. О коньяке мы знали только понаслышке. Пришел повар и объяснил, извиняясь, что на складе ничего другого сейчас нет.
Когда мы встали из-за стола, коньяк остался нетронутым.
Эта новость быстро облетела всех летчиков-истребителей. На другое утро они пришли завтракать как раз тогда, когда мы допивали чай. Коньяк, конечно, опять стоял нетронутым. Истребители быстро его "реализовали" и потом с аппетитом поели. Но недолго они "кормились" возле нас. Слух об этом дошел до начальства, и поступила команда:
"Коньяк летчицам не выдавать!" Парней очень огорчило такое распоряжение.
Нас с Пискаревой считали в полку "везучим" экипажем. Даже из самых сложных переплетов мы выходили невредимыми и с небольшим числом пробоин в самолете. Мы и сами, кажется, уверовали в свое "везенье" и летали иногда безрассудно смело.
Но вот на Кубани летное счастье стало нам изменять. Да и не мудрено. Оборонительная "Голубая линия" противника, протянувшаяся от Новороссийска до Темрюка, была до предела насыщена средствами ПВО. О, эта линия совсем не была голубой! Она была огненной. Как некое мифическое чудовище изрыгала она на нас тонны смертоносного металла, беспрерывно шарила в ночном небе фантастическими щупальцами прожекторов, жадно выискивая себе жертвы.
Каждый раз, как только самолет перелетал линию фронта, поднималась такая свистопляска огня и света, что приходилось удивляться, как это мы протискивались сквозь такую плотную огненную преграду. Все чаще и чаще возвращались с задания с рваными плоскостями и с неуемной дрожью в коленях.
В летной книжке каждого летчика есть так называемый "листок происшествий". 17 марта 1943 года адъютант эскадрильи записала нам с Катей Пискаревой следующее:
"16.3.43 при выполнении боевого задания экипаж был обстрелян зенитной артиллерией противника. Самолет требует ремонта".
Произошло это вот как.
Всю ночь мы с Катей летали на бомбежку, а под утро получили задание разбрасывать листовки. Нашему экипажу, между прочим, довольно часто поручали агитировать немцев. Но многие штурманы, в том числе и я, не очень-то любили такие задания. Загрузят пачками всю кабину и вот маешься над целью - каждую пачку нужно развязать, а потом уж бросать за борт. А тут еще иногда нож, которым разрезаешь бечевки, выпадет из рук. Шаришь, шаришь по полу кабины. Не найдешь, плюнешь и разгрызаешь бечевки зубами.
Когда мы с Пискаревой летели с листовками, то не залезали на большую высоту. У меня почему-то было такое мнение, что немцы не должны по нас стрелять - ведь мы идем к ним с мирными намерениями.
С таким настроением летели и в тот раз. Без особых помех пересекли линию фронта. Вот и наша цель. Начинаю засучив рукава работать. Одна пачка, вторая... пятая... десятая. Ух, наконец-то все!
- Катюша, пошли, разбросала, - с облегчением сообщаю летчице.
- Молодец, сегодня быстро справилась.
Катя берет обратный курс. Я уже мысленно представляю себе, как будем сейчас докладывать комиссару полка Евдокии Яковлевне Рачкевич о том, что "листовки разбросаны в заданном районе", как она пожмет нам руки и скажет: "Молодцы, деточки".
Вдруг (как ни ждешь, но это почти всегда бывает "вдруг") впереди разорвался зенитный снаряд, потом справа, слева... Настоящий махровый букет вспышек. А мы - в средине. Высота небольшая, силуэт самолета видно с земли, поэтому-то нас так быстро и схватили в горячие тиски. Не успели мы опомниться, как обшивка на крыльях затрещала во многих местах. Били нас не долго, но очень метко.
Когда на рассвете пришли на аэродром, сели и посмотрели со стороны на свою машину, то ужаснулись - как долетели? Перкаль на плоскостях висела клочьями, хвост разодран, из мотора текло масло. Вид у самолета был как у воробья, только что вышедшего из жестокой драки.
- Ну, что, доагитировались? - спросила подошедшая техник Леля Евполова.
Мы с Катей опустили головы.
Ровно через десять дней в моей летной книжке опять появилась запись: "Боевое повреждение, штурман ранен, самолет требует ремонта". Да и мне самой требовался основательный ремонт...
Случилось это над станицей Киевской. Там стоял очень "липкий" прожектор, который нужно было уничтожить. Уже на боевом курсе в вас вцепились с десяток прожекторов, в том числе и наш "подопечный". Остервенело набросились зенитки. И тут меня толкнуло в бедро чем-то острым, горячим. Я охнула от боли и ткнулась головой в приборную доску. Но в следующее же мгновение опять смотрела в прицел. Вот в правой плоскости блеснуло яркое зеркало. Рывок - и бомбы полетели вниз. Одним лучом стало меньше. Но остальные, как щупальца гигантского спрута, цепко держат наш истерзанный самолет в своих слепящих объятиях. Зенитки неистовствуют...
Утром в санчасти БАО хирург сделал мне операцию. Сначала он извлек из раны клочья от мехового комбинезона, брюк и на здоровенной своей ладони поднес вое эти мокрые лохмотья к моему лицу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
