– Нарочный из Гааги? Что ему нужно?
– Сударь, это Кракэ.
– Кракэ, доверенный слуга Яна де Витта? Хорошо. Хорошо, хорошо, пусть он подождет.
– Я не могу ждать, – раздался голос в коридоре. И в тот же момент, нарушая запрещение, Кракэ устремился в сушильню.
Неожиданное, почти насильственное вторжение было таким нарушением обычаев дома Корнелиуса ван Берле, что он, при виде вбежавшего в комнату Кракэ, сделал рукой, прикрывавшей луковички, судорожное движение и сбросил две из них на пол; они покатились: одна – под соседний стол, другая – в камин.
– А, дьявол! – воскликнул Корнелиус, бросившись вслед за своими луковичками. – В чем дело, Кракэ?
– Вот, – сказал Кракэ, положив записку на стол, на котором оставалась лежать третья луковичка. – Вы должны, не теряя ни минуты, прочесть эту бумагу.
И Кракэ, которому показалось, что на улицах Дордрехта заметны признаки волнения, подобного тому, какое он недавно наблюдал в Гааге, скрылся, даже не оглядываясь назад.
– Хорошо, хорошо, мой дорогой Кракэ, – сказал Корнелиус, доставая из-под стола драгоценную луковичку, – прочтем твою бумагу.
Подняв луковичку, он положил ее на ладонь и стал внимательно осматривать.
– Ну, вот, одна неповрежденная. Дьявол Кракэ! Ворвался как бешеный в сушильню. А теперь посмотрим другую.
И, не выпуская из руки беглянки, ван Берле направился к камину и, стоя на коленях, стал ворошить золу, которая, к счастью, была холодная.
Он скоро нащупал вторую луковичку.
– Ну, вот и она.
И, рассматривая ее почти с отеческим вниманием, сказал:
– Невредима, как и первая.
В этот момент, когда Корнелиус еще на коленях рассматривал вторую луковичку, дверь так сильно сотряслась, а вслед за этим распахнулась с таким шумом, что Корнелиус почувствовал, как от гнева, этого дурного советчика, запылали его щеки и уши.
– Что там еще? – закричал он. – Или в этом доме все с ума сошли!
– Сударь, сударь! – воскликнул, поспешно вбегая в сушильню слуга. Лицо его было еще бледнее, а вид еще растеряннее, чем у Кракэ.
– Ну, что? – спросил Корнелиус, предчувствуя в двойном нарушении всех его правил какое-то несчастье.
– О, сударь, бегите, бегите скорее! – кричал слуга.
– Бежать? Почему?
– Сударь, дом переполнен стражей!
– Что им надо?
– Они ищут вас.
– Зачем?
– Чтобы арестовать.
– Арестовать меня?
– Да, сударь, и с ними судья.
– Что бы это значило? – спросил ван Берле, сжимая в руке обе луковички и устремляя растерянный взгляд на лестницу.
– Они идут, они идут наверх! – закричал слуга.
– О мой благородный господин, о мое дорогое дитя! – кричала кормилица, которая тоже вошла в сушильню. – Возьмите золото, драгоценности и бегите, бегите!
– Но каким путем я могу бежать? – спросил ван Берле.
– Прыгайте в окно!
– Двадцать пять футов.
– Вы упадете на пласт мягкой земли.
– Да, но я упаду на мои тюльпаны.
– Все равно, прыгайте!
Корнелиус взял третью луковичку, подошел к окну, раскрыл его, но, представив себе вред, который будет причинен его грядам, он пришел в больший ужас, чем от расстояния, какое ему пришлось бы пролететь при падении.
– Ни за что, – сказал он и сделал шаг назад.
В этот момент за перилами лестницы появились алебарды солдат.
Кормилица простерла к небу руки.
Что касается Корнелиуса, то надо сказать, к чести его (не как человека, а как цветовода), что все свое внимание он устремил на драгоценные луковички.
Он искал глазами бумагу, во что бы их завернуть, заметил листок из Библии, который Кракэ положил на стол, взял его и, не вспомнив даже – так сильно было его волнение, – откуда взялся этот листок, завернул в него все три луковички, спрятал их за пазуху и стал ждать.
В эту минуту вошли солдаты, возглавляемые судьей.
– Это вы доктор Корнелиус ван Берле? – спросил судья, хотя он прекрасно знал молодого человека. Он в этом отношении действовал согласно правилам правосудия, что, как известно, придает допросу сугубо важный характер.
– Да, это я, господин ван Спеннен, – ответил Корнелиус, вежливо раскланиваясь с судьей. – И вы это отлично знаете.
– Выдайте нам мятежные документы, которые вы прячете у себя.
– Мятежные документы? – повторил Корнелиус, ошеломленный таким обращением.
– О, не притворяйтесь удивленным.
– Клянусь вам, господин ван Спеннен, я не знаю, что вы хотите этим сказать.
– Ну, тогда, доктор, я вам помогу, – сказал судья. – Выдайте нам те бумаги, которые спрятал у вас в январе месяце предатель Корнель де Витт.
В уме Корнелиуса словно что-то озарилось.
– О, о, – сказал ван Спеннен, – вот вы и начинаете вспоминать, не правда ли?
– Конечно, но вы говорите о мятежных бумагах, а таких у меня нет.
– А, вы отрицаете?
– Безусловно.
Судья обернулся, чтобы окинуть взглядом весь кабинет.
– Какую комнату в вашем доме называют сушильней? – спросил он.
– Мы как раз в ней находимся.
Судья взглянул на небольшую записку, лежавшую поверх бумаг, которые он держал в руке.
– Хорошо, – сказал он с уверенностью и повернулся к Корнелиусу. – Вы мне выдадите эти бумаги? – спросил он.
– Но я не могу, господин ван Спеннен, эти бумаги не мои, они мне отданы на хранение и потому неприкосновенны.
– Доктор Корнелиус, – сказал судья, – именем правительства я приказываю вам открыть этот ящик и выдать мне бумаги, которые там спрятаны. – И судья пальцем указал на третий ящик шкафа, стоящего у камина.
Действительно, в этом ящике и лежал пакет, который главный инспектор плотин передал своему крестнику; было очевидно, что полиция прекрасно осведомлена обо всем.
– А, вы не хотите, – сказал ван Спеннен, увидев, что ошеломленный Корнелиус не двигается с места. – Тогда я открою сам.
Судья выдвинул ящик во всю его длину и раньше всего наткнулся на десятка два луковиц, заботливо уложенных рядами и снабженных надписями, затем он нашел и пакет с бумагами, который был точно в том же виде, в каком его вручил своему крестнику несчастный Корнель де Витт.
Судья сломал печати, разорвал конверт, бросил жадный взгляд на первые попавшие ему листки и воскликнул грозным голосом:
– А, значит, правосудие получило не ложный донос!
– Как, – спросил Корнелиус, – в чем дело?
– О, господин ван Берле, бросьте притворяться невинным и следуйте за мной.
– Как следовать за вами? – воскликнул доктор.
– Да так, как именем правительства я вас арестую.
Именем Вильгельма Оранского пока еще не арестовывали. Для этого он еще слишком недавно сделался штатгальтером.
