Читаем без скачивания Суд над Сталиным - Мухин Мухин

- Ну, что скажете? - не глядя на меня, произнес Роговский.

- Дело в том, что в Запорожье ничего не изменилось. Там по-прежнему людей истязают.

- А откуда это вам известно?

- У меня там брат.

- А от нас туда был послан прокурор Днепропетровской области и он донес, что там были отдельные небольшие нарушения, они устранены, и законность полностью восстановлена.

- Это неправда. Ровно неделя прошла с тех пор, как брат лично слышал как истязали заключенных.

- Так вы что же верите брату и не верите областному прокурору?

- Да, не верю!

- Вы видите, - повернулся Роговский к Рогинскому, - для него областной прокурор, видите ли, не авторитет.

- А для него, видите ли, вообще авторитетов нет. Он видит старшего по званию, лицо высшего начальствующего состава и никакого внимания.

- Почитали бы вы, как он пишет. Никакого уважения, никакой сдержанности. Вот, послушайте, - Роговский достает мое заявление, которое я написал и оставил Нине Николаевне, и читает: - ...это не советская контрразведка, а фашистский застенок.

Я резко перебиваю:

- Но кому он это писал?

- Как кому? Разве не вы это писали?

- Нет, писал это я. Но я вас спрашиваю, кому я это писал? В "Нью-Йорк Таймс" или, может, товарищу Вышинскому?

- Да, конечно, Вышинскому. Но... тон.

- Тон я не подбирал. Вышинскому я могу писать в любом тоне. Я это не только написал. Я и говорил это ему лично. И он мне замечания не сделал. И вообще, я в одном учреждении вижу разные стили. Вышинский начал с того, что предложил мне стул. Затем успокоил меня и выслушал все, что я хотел сказать, а у вас я стою перед столом, как школьник, и мне бросают реплики, имеющие целью взвинтить меня. Вот и вы, товарищ армвоенюрист, упрекнули меня в неуважении. А ведь вы здесь гость. Я пришел к Роговскому, и всякий воспитанный гость должен, по крайней мере, не мешать хозяину этого кабинета заниматься делом, за которое он взялся, пригласив меня в кабинет. Или здесь моим делом заниматься не хотят? Тогда позвольте уйти, тов. Роговский. Вы что думаете, я не найду другого пути для решения моего вопроса?!

- Извините, товарищ Григоренко. Не надо обижаться. Садитесь. Вопрос сложный, занимался им сам товарищ Вышинский. Я не совсем в курсе дела и пытаюсь разобраться. Может, вопрос не так поставил. Оскорбить вас я этим не хотел. Но перейдем к делу. Скажите, чего вы хотите?

- Я хочу, чтобы мое заявление было проверено, чтобы пытки были прекращены, а виновные наказаны.

- Ну хорошо, я дам телеграмму Днепропетровскому областному прокурору, чтобы он еще раз внимательно проверил все дело и доложил.

- Я вам уже сказал, что не доверяю Днепропетровскому прокурору. По-моему, в самой Днепропетровской области дела обстоят не лучше. Поэтому он и не хочет вскрывать у соседей то, что прячет у себя. Я прошу назначить кого-нибудь другого.

…Я открыл двери, и в это время прозвучал звонок в приемной. Девушка, взяв папку, пошла мне навстречу и скрылась в кабинете. Через некоторое время вышла. Сделала какой-то знак "спортивным" людям, и они оба удалились из приемной. Девушка открыла папку, достала мой пропуск, поставила на него штамп, расписалась и вручила мне.

Вскоре я получил письмо от Ивана. Без всякой шифровки. В этом письме Иван сообщал, что прибыла новая поверочная комиссия, которая работает в помещении городской прокуратуры. Его вызывали, очень любезно разговаривали. Возглавляет комиссию Реутов из прокуратуры СССР. Все следователи, участвовавшие в пытках, арестованы. Арестован Запорожский городской прокурор и областной прокурор Днепропетровской области. Начали освобождать тех, кого я перечислил в своем заявлении. Иван уже встречался кое с кем из них, в частности, с инженером из "Запорожстали»».

…На втором этаже основного нашего здания, на Кропоткинской улице, 19, имелось относительно большое фойе. Его превратили в проходной зрительный зал, соорудив здесь сцену. В день, о котором я рассказываю, оба курса были собраны здесь на лекцию "Коварные методы иностранных разведок по разложению советского тыла". Читал какой-то чин (с двумя ромбами) из наркомата внутренних дел. Во время перерыва я вышел в тыльную часть зала, начал закуривать и вдруг за своей спиной слышу:

- Вы не могли бы мне показать майора Григоренко?

Я обернулся. Увидел, что вопрос этот задает сегодняшний лектор.

- Я Григоренко, - взглянул я на него.

- Вы не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

После паузы он спросил:

- Вы хорошо помните ваш прием у Роговского?

- Да, конечно.

- И Рогинский там был? С самого начала или потом пришел?

- Нет, был уже там, когда я вошел.

- А в приемной кто был?

- Девушка - секретарь Роговского и еще два каких-то, в гражданском.

- А пропуск у вас при входе отбирали?

- Да, девушка взяла его и положила в свою папку.

- Так, все правильно. А как вы думаете, почему вас не арестовали?

- А я не знал, что меня кто-то хотел арестовывать. И не понимаю, за что меня могли бы арестовать.

- Ну, арестовывали же и ни за что. Вы же сами об этом писали. Вот и вас должны были арестовать в тот день. Для этого и Рогинского пригласили. Он должен был ордер подписать, как главный военный прокурор. Вопрос об аресте был решен твердо. Не договорились только о том - принимать вас или забрать прямо из приемной. Потом, видимо, решили принять и арестовать по выходе в приемную. Но что-то им помешало. Что-то напугало их. Но что?!

- А почему бы вам не спросить об этом у них самих?

- Поздно. В свое время не спросили, а теперь поздно. Расстреляны».

Следует сказать, что Григоренко приукрасил эпизод, поскольку на самом деле упомянутый Григоренко Г.К. Рогинский в 1939 году был арестован, но не расстрелян. Он получил 15 лет лагерей за то, что (цитирую обвинительное заключение) «проводил вредительскую работу, умышленно извращая революционную законность. Давал необоснованные санкции на массовые аресты и сознательно, с целью вызвать недовольство населения против Советской власти, не принимал никаких мер по жалобам осужденных и их родственников». И то, что это действительно было так, антисоветчик Григоренко, как видите, подробно и убедительно показал.

Вот как из этого эпизода можно сделать вывод, что Политбюро давало разнарядку репрессировать невиновных? Наоборот, Сталин, опираясь на честных людей, в данном случае, на Вышинского, делал все, чтобы невиновные не пострадали.

Между прочим, о том, что Вышинский жестоко карал всех фабрикантов незаконных дел, рассказывает и другой антисоветчик, бывший бургомистр оккупированного Смоленска, а до войны адвокат Меньшагин. В Смоленске в годы репрессий устроили показательный суд над «вредителями», в первой инстанции судил облсуд, а обвинителем был облпрокурор. Приговорили невиновных к расстрелу. И Меньшагин описывает, практически, то же, что и Григоренко. Меньшагин, как адвокат, поехал с жалобой к Вышинскому, узнав, что дело расстрельное, его пропустили к Вышинскому без очереди. Тот исполнение приговора остановил, затребовал дело, в результате невиновных освободили, председателя областного суда выгнали, облпрокурора посадили.

Многие удивятся – как же так, мы же с детства слышали, что Вышинский требовал всех бить и пытать до тех пор, пока они не признаются в преступлении, которое не совершали. Это же он сказал, что «признание - царица доказательств».

Признание во все времена было и остается до сих пор царицей доказательств, а Вышинский – это пример того, как можно быдлу показывать на белое и говорить «черное». Дело в том, что в СССР признание на предварительном следствии не имело никакой доказательной силы. И именно Вышинский требовал, чтобы следствие на признание не ориентировалось. Вот его слова на мартовском пленуме 1937 года.

«Вышинский: Соприкасаясь с работой НКВД в течение ряда лет сначала в качестве заместителя прокурора Союза, а затем прокурора Союза ССР и в качестве работника, не только обвинителя, но человека, которому пришлось председательствовать в суде по таким делам, как «Шахтинское дело», «Дело промпартии», Дело электровредителей (Метро — Виккерс), я должен сказать, что в основе всех этих процессов лежал всегда материал вполне объективный, убедительный и добросовестный. Это же нужно сказать и о двух последних процессах. Но, однако, сплошь и рядом чувствуется, что в следственном производстве имеется целый ряд недостатков. В большинстве случаев следствие на практике ограничивается тем, что главной своей задачей ставит получение собственного признания обвиняемого. Это представляло значительную опасность, если все дело строилось лишь на собственном признании обвиняемого. Если такое дело рассматривается судом и если обвиняемый на самом процессе откажется от ранее принесенного признания, то дело может провалиться. Мы здесь оказываемся обезоруженными полностью, так как, ничем не подкрепив признание, не можем ничего противопоставить отказу от ранее данного признания. Такая методика ведения расследования, опирающаяся только на собственное признание, — недооценка вещественных доказательств, недооценка экспертизы .и т.д. — и до сих пор имеет большое распространение. Известно, что у нас около 40% дел, а, по некоторым категориям дел — около 50% дел кончаются прекращением, отменой или изменением приговоров. Против этой болезни и была еще в 1933 году направлена инструкция 8 мая. В чем заключается основная мысль этой инструкции? Она заключается в том, чтобы предостеречь против огульного, неосновательного привлечения людей к ответственности. Я должен добавить, что до сих пор инструкция 8 мая выполняется плохо».