когда король уразумеет разницу между теми, которые хотят ему только полюбиться, и
между верными, преданными своими подданными.
Письмо краковского воеводы было сигналом ко всеобщему ропоту. Короля
называли „творцом вредоносных смутъ*, дразнили подметными письмами, похожими
на пасквили, грозили, что сейм разгонит навербованных жолнеров и привлечет
вербовщиков к ответственности.
Король нашелся вынужденным вернуться к первоначальному плану, к походу на
Буджаки, тем более, что в это время папа и князья итальянские обнадеживали его
своею помощью. Владислав начал объявлять публично, что никогда не имел намерения
начинать войну с Турками; что все его приготовления были направлены къ
60
войне против Татар; что никаких договоров против Турок не заключал, и вообще
ничего без согласия Речи Посподитой предпринимать не замышлял, так как все зависит
от сенаторской рады, которая вскоре должна состояться.
Этим способом успокоил он бурю, которая собралась нал его головою. Правда,
сенаторы не верили, что никогда он о войне с Турками не думал, но были убеждены,
что король уступил их просьбам и желает идти путем законным.
По пословице: „каков приход, таков и попъ“, польские можновладники до тех пор
вертели своими королями, вымаливая и вынуждая уступку за уступкою, пока наконец, в
лице Владислава IV, увидели лукавого дельца по предмету царственности, вместо
государя,—увидели не вершителя общественных дел, а школьника, которого от
времени до времени надобно стращать. Не имея сами гражданского самоотвержения,
требовали его от короля; присягая сами словом и противным слову намерением
воображали, что избирательный король будет верен своей присяге. Рано или поздно
должны были они проиграть в эгоистическую игру государство и раскаяться в своем
иезуитстве.
Поступки Владислава, повидимому, подтверждали то, чтб он говорил... 29 (19) мая
он решительно разорвал договор с Венецией, и объявил пораженному изумлением
послу её, что при таких обстоятельствах, как безденежье папы и князей итальянских,
войны для обороны Италии вести не думает; велел ему вернуть данное королеве
обязательство и принял заем на себя. Согласно просьбе Великополян повелел
изготовить и подписал универсалы под, коронною печатью о прекращении вербовок и
распущении навербованного войска. Запасы пороху, ядер, пушки и всю аммуницию
приказал спрятать, лошадей и возовую прислугу отослала в Стамбул обещал послать
гонца для успокоения султана, а сам предался праздности и забавам, точно как будто
голова его не была ничем озабочена.
И однакож, в то самое время, когда отпирался от всякой мысли о Турецкой войне,
писал он к папе, к итальянским князьям и в Венецию, обеспечивая себя дальнейшею
помощью. Графа Магни дослал, в половине июня, к немецким князьям, приглашая их к
войне с Турцией, а победоносного шведского полководца, Торстенсона, просил
уступить ему свое войско. Князь Януш Радивил выехал в начале июня из Варшавы с
инструкциями к ролощскому господарю. Универсалы о раепущении новобранцев ле-
61
жали нераспечатанные. Вместо них, новонабранные дружины получили знамена с
надписью: „Во славу Креста (Pro gloria Crucis)w.
Военные приготовления не прекращались, только делались под предлогом войны с
Татарами. В арсенале работы шли день и ночь. На эти работы король ежедневно тратил
по 1.000 дукатов. Из королевской канцелярии было послано приказание к прусским
оберратам, чтобы содействовали вербовке пяти компаний драгун по 200 всадников, под
начальством Крейца и Фабиана фон Кенигсек. Можновладним получили воззвание о
доставке для королевской службы соответственного числа жолнеров. Ириповедные
листы выдавались под комнатною печатью.
Варшава наполнилась офицерами различных вооружений и рангов. Король
ограничивался только сообществом военных людей: с ними проводил время, охотился,
пил, веселился, и так как обладал редкою способностью привлекать к себе и убеждать
людей, то в короткое время такую возбудил к себе преданность, что все были готовы
лезть в огонь по его мановению. Чтобы привлечь к себе военные таланты, наименовал
Николая Потоцкого краковским каштеляном и коронным гетманом. Потоцкий был
противником Турецкой войны, но Татар воевать был готов, и обещал выполнять
королевские повеления.
Имея вождя и войско на своей стороне, король надеялся, что в августе можно будет
начать военные действия и, под видом войны с Татарами, втянуть Речь Посполитую в
войну с Турцией.
Под конец июня разослал он письма ко всем сенаторам с приглашением в Краков на
коронацию королевы и на совет. В письмах жаловался на распущенные вести, якобы
он, без ведома сейма, предпринимал войну с Турцией, просил этим вестям не верить и
успокоить шляхту, так как он готовит войну против Татар, на которых московский царь
уже наступил, пока султан, занятый войною, не может их оборонять.
Предоставляем это рассудку вашей преданности, uprzejmoњci waszej(писал он к
популярному краковскому воеводе, Любомирскому), „столь достойное и с делом короля
согласное намерение заслуживает ли такого превратного истолкования, для того, чтобы
встревожить доверие преданных нам подданных, которое мы столькими благодеяниями
так утвердили в их сердцах, что не опасаемся, чтобы его поколебали порывистые
рассуждения и представления нашего намерения. Требуем, однакож, от вашего усердия,
дабы, но вашей сенаторской обязанности, вы содействовали прене-
62
.
брежению этими^ неосновательными слухами и доверчивому мнению о нашей
опеке гражданских прав и вольностей. Впрочем близок уже наступающий сейм,
который, если, по совету панов сенаторов, не ускорит, то на время, определенное
законом, созвать не замедлим, и тогда об этом предмете откровенно побеседуем с
вашею преданностию...
Этим способом король, в течение одного месяца, так обработал общественное
мнение, что в Варшаве никто не подозревал упорства, с которым он держался своего
замысла. Нашлись даже такие, которые готовы были присягать, что король о Турецкой
войне никогда и не думал. Но в провинции не удалось ему так легко отвратить
подозрение: ибо вербунки, происходившие там у всех перед глазами, и новые
приповедные листы под комнатною печатью,—опровергали уверения, что король
оставил мысль о Турецкой войне. Не хотели верить, чтобы против Татар надобно было
вербовать вооруженную тяжело пехоту. Война с Татарами также не была очень
популярна. Появились многочисленные сатиры, летучия сочинения и колкия шутки
против короля и его гетмана. Распускали слух, что Москалей Татары разбили на голову.
Зато приверженцы двора разглашали, будто коронный гетман прислал известие о
завоевании Венецианцами Дарданелл, а для возбуждения религиозной ревности
католиков было распущено в то-же время пророчество о погибели Турок в 1646 году,
вместе с поддельным письмом султана Ибрагима к королю. Султан грозил, что возьмет
Краков, ксензов и их распятого Бога без милосердия потопчет, веру искоренит, монахов
будет разрывать лошадьми. „Пускай де на меня досадует Бог твой: имея за собой
Магомета, я совершу все*...
Уклонения от долга, чести и национального достоинства со стороны короля,
которого панское общество выработало по образу своему и по подобию, для русского
читателя могут казаться посторонними предмету книги. Но я напомню ему, что в
отпадении Малороссии от Польши совершилось отпадение верхних слоев народа от
самой Малороссии, вместе с тою землей, которую наши отступники предали ipso facto
в обладание иноверцев и иноплеменников. Клерикалы обделали свое дело в пользу
полыцизны давным давно. Мы забываем уже, как звали тех, которые были
представителями странной метаморфозы, и пишем в русской истории имена
Радивилов, Сониг и пр. и пр. в ополяченной форме. Но, повествуя о черторые польской
жизни со слов самих Поляков, и часто подлинными сло-
.
6S
вами Поляков, не должны забывать, что в этом черторые кружились, тонули и
утонули наконец, может быть, лучшие из наших малорусских людей вместе с худшими,
и что поэтому на историю польской неурядицы, почти во всех случаях, можно смотреть
как на горестные воспоминания о наших собственных предках.
Осеолинский—с того времени как склонил короля отказаться от войны с Турцией,
повернул его к первоначальному плану похода и уничтожил преобладающее влияние
