– Это перечень тех, кто посещал эту комнату последние три месяца. Как вы видите, отец проводил немало времени со своей коллекцией. Он приходил туда по крайней мере раз в день, а иногда и два. – Она дотронулась до экрана указательным пальцем. – Это его последнее посещение вскоре после полуночи перед тем утром, когда он был убит. Охранная система не показывает других проникновений после этого.
– Полиция сказала вам, когда приблизительно, по их мнению, он был убит?
– Они сказали: около трех часов ночи.
– Значит, разумно предположить, что те люди, которые убили вашего отца, забрали также картины и случилось это, по всей вероятности, около трех часов ночи, за шесть часов до моего приезда на виллу.
– Да, правильно.
Габриель указал на последний снимок на экране:
– Разрешите мне посмотреть вот это.
* * *
Минуту спустя снимки замелькали на мониторе. Камера не запечатлела всех картин, но Габриель увидел достаточно и понял, что это была замечательная коллекция. Мане, Боннар, Тулуз-Лотрек, Сезанн, Писарро, Дега, «Обнаженная» Ренуара, пейзаж с каналом Ван Гога, две уличные сценки Моне, большой женский портрет, написанный Пикассо в Голубой период. А в центре комнаты на стуле с высокой спинкой сидел старик и в последний раз перед смертью смотрел на свою коллекцию.
11
Цюрих
Четыре часа спустя Герхардт Петерсон сидел один в своем кабинете, гроте из светлого скандинавского дерева, выходящем окнами на грязный внутренний двор, мощенный почерневшим кирпичом. Экран его компьютера был пуст, утренняя почта не вскрыта, утренний кофе не тронут, входная дверь вопреки обыкновению заперта. В его пепельнице медленно превращалась в пепел сигарета. Петерсон не видел этого. Взгляд его был обращен вниз – на три фотографии, лежавшие в ряд на его кожаном бюваре. Аллон и Анна Рольфе выходят из виллы. Аллон и Анна Рольфе садятся в «мерседес». Аллон и Анна Рольфе уезжают. Наконец он шевельнулся, словно очнувшись от неприятного сна, и стал совать фотографии – по одной – в бумагорезку, с особым удовлетворением наблюдая, как они превращаются в конфетти. Затем снял телефонную трубку, набрал по памяти номер и стал ждать отклика. Через двадцать минут, отменив все встречи до конца дня, он сел в свой «мерседес» и помчался по берегу Цюрихзее к горному шале герра Гесслера.
12
Корсика
Старая синьядора жила в селении в покривившемся доме, недалеко от церкви. Она встретила Англичанина как всегда – встревоженной улыбкой, приложив руку к его щеке. На ней было толстое черное платье с вышитым воротом. Кожа ее была мучнистого цвета, седые волосы зачесаны назад и сколоты металлическими заколками. «Забавно, как следы этнической принадлежности и национального происхождения исчезают со временем», – подумал Англичанин. Если бы не корсиканский язык и католическая вера, она могла бы быть его старенькой тетей Беатрисой из Ипсвича.
– Зло вернулось, мой сын, – шепотом произнесла она, гладя его по щеке. – Я вижу это по твоим глазам. Садись. Дай мне тебе помочь.
Пожилая женщина зажгла свечу, а Англичанин сел за маленький деревянный стол. Она поставила перед ним фарфоровую тарелку с водой и мисочку с маслом.
– Три капли, – сказала она. – И посмотрим, верны ли мои страхи.
Англичанин окунул указательный палец в масло, затем поднес его к тарелке и дал трем каплям упасть в воду. По законам физики капли масла должны были собраться воедино, а они вместо этого разбились на тысячу мелких капелек, и скоро от масла не осталось и следа. Пожилая женщина тяжело вздохнула и перекрестилась. Вот оно: неопровержимое доказательство оккью – Злого Глаза, завладевшего душой Англичанина.
Она взяла Англичанина за руку и стала молиться. Через некоторое время она начала плакать – значит, оккью перешел из его тела в ее. Потом закрыла глаза и словно бы заснула. Через минуту она открыла глаза и велела ему повторить эксперимент с водой и маслом. На этот раз масло слилось в единую каплю. Зло было изгнано.
– Спасибо тебе, – сказал он, беря пожилую женщину за руку. Она немного подержала его руку, потом отбросила, словно у него была горячка. Англичанин спросил: – В чем дело?
– Ты еще какое-то время побудешь в долине или снова уедешь?
– Боюсь, придется уехать.
– По делам дона Орсати?
Англичанин кивнул. Он не имел тайн от старой синьядоры.
– А у тебя есть твой талисман?
Он расстегнул рубашку. На его шее на кожаном ремешке висел коралл, похожий по форме на руку. Женщина взяла его пальцами и погладила, словно желая убедиться, содержится ли в нем мистическая сила, которая отпугнет оккью. Казалось, она удостоверилась в этом, но была по-прежнему озабочена.
Англичанин спросил:
– Ты что-нибудь видишь?
– Я вижу мужчину.
– Как он выглядит?
– Он – как ты, только еретик. Избегай его. Ты будешь делать так, как я говорю?
– Я всегда так делаю.
Англичанин поцеловал ее руку и положил ей на ладонь рулончик франков.
– Слишком много, – сказала она.
– Ты всегда так говоришь.
– Потому что ты всегда даешь мне слишком много.
Часть вторая
13
Рим
Через час после восхода солнца они пересекли границу Италии. Давно Габриель не был так счастлив, покидая какое-то место. Он повел машину в направлении Милана, пока Анна спала. Ей снились кошмары, она металась, ведя какие-то свои бои. Когда сон наконец окончился, она проснулась и широко раскрытыми глазами уставилась на Габриеля, словно напуганная его присутствием. Потом закрыла глаза и вскоре возобновила борьбу.
В придорожном кафе они молча поели, словно изголодавшиеся любовники, омлеты с хлебом, кофе с молоком. На протяжении последних миль перед Миланом они в последний раз договаривались о своих планах. Анна полетит в Лиссабон; Габриель оставит себе «мерседес» и поедет на нем в Рим. В аэропорту он подъехал к тротуару там, где оформляли вылет, и запарковал машину.
– Прежде чем мы продолжим, я хотел бы знать одну вещь, – сказал он.
– Вы хотите знать, почему я не сообщила цюрихской полиции о пропавших картинах.
– Совершенно верно.
– Ответ прост: я им не доверяю. Поэтому-то я и ответила на ваш звонок и показала вам место, где отсутствует коллекция. – Она взяла его за руку. – Я не доверяю швейцарской полиции, мистер Аллон, и вы не должны ей доверять. Я ответила на ваш вопрос?
– На данное время.
Она вышла из машины и исчезла в аэровокзале. Ее запах держался в машине до конца этого утра, как и простой вопрос, без конца крутившийся в его голове. Почему банда профессиональных воров потрудилась украсть коллекцию Рольфе и оставила Рафаэля висеть на стене гостиной?
* * *
В Риме пахло осенью – горьким кофе, чесноком, жаренным на оливковом масле, дымом от горящих поленьев и сухими листьями. Габриель остановился в маленькой гостинице на Корсо д'Италия, напротив виллы Боргезе. Окна его комнаты выходили в крошечный дворик с неработающим фонтаном и зонтами, свернутыми на зиму. Габриель залез в постель и сразу заснул.
Ему давно не снилась Вена, но что-то, виденное в Цюрихе, заронило искру в его подсознание, и Вена снова стала сниться ему. Сон начался, как всегда, с того, что Габриель пристегивал сына на заднем сиденье машины, не зная, что пристегивает его к бомбе, заложенной палестинцем, поклявшимся уничтожить его. Он целует жену, в последний раз желает ей спокойной ночи и отходит от нее. Тут машина взрывается. Он поворачивается и начинает бежать. Во сне у него уходит несколько минут на то, чтобы добежать до машины, хотя она стоит всего в двух-трех ярдах от него. Он обнаруживает, что бомба в клочья разорвала его сына. На переднем сиденье – обугленная женщина. Теперь вместо Леи это Анна Рольфе.
Наконец он вырвался из объятий сна. Проснулся среди мокрых простыней, посмотрел на свои часы. Он проспал двенадцать часов.
Габриель принял душ и оделся. На дворе было уже далеко не раннее утро, пышные белые облака мчались по лазурному небу, ветер гулял по Корсо д'Италия. Ночью была буря, и от порывов ветра на лужах остались крошечные белые гребешки. Габриель дошел до Виа Венето, купил газеты и стал читать их за завтраком в кафе.
По истечении часа он вышел из кафе, дошел до телефонной будки и набрал по памяти номер. Клик… ум-м… клик. Наконец послышался голос, слегка отвлеченный, похожий на эхо: «Да?»
Габриель назвался Стивенсом, одним из своих старых рабочих имен, и сказал, что хотел бы пригласить на ленч мистера Бейкера в «Иль Драппо». Пауза, снова клик, снова ум-м и словно разбился фарфор. Затем голос зазвучал снова:
– Мистер Бейкер говорит, что ленч в «Иль Драппо» его устраивает.
