Читаем без скачивания Ригодон - Луи-Фердинанд Селин

– Это вы?…

– Вроде бы я!.. Никто иной!..

Как он меня раздражает, этот скептически настроенный капитан!

Ну, тогда… тогда необходимо, чтобы я его осмотрел! И немедленно, это еще одно требование!.. Чтобы я пощупал его живот!.. Ради Бога! Но где?… Не здесь же, на ступеньках!.. Есть одно местечко, он знает!.. Там наверху, на вокзале!.. Куда еще он собирается нас вести? Он показывает мне… окно… приподнимается… но тут же сгибается… пытается стоять, но на полусогнутых… с гримасой боли… надо бы помочь ему… он отказывается, он сам… только сам… я предлагаю ему трость… даже две моих трости!.. Nein! Теперь мы видим его униформу… пожарника? Он снова падает на скамью… Подниматься он будет ступенька за ступенькой, на карачках, как я понимаю… то окно не ниже третьего этажа… окно… укромное местечко… перебираемся со ступеньки на ступеньку и все еще не достигли цели!.. Есть время на разговоры… теперь он согласен… я бы сказал, что он проникся к нам некоторым доверием…

– Меня зовут Зигфрид… Hauptmann Зигфрид… это чужое имя, это то, которое они дали мне… так надо было, по-видимому… другие тоже поменяли имена…

А униформа?… Его униформа?… Это тоже не его!.. Его сгорела в Пфорцгейме… почему? Потому что они были там, все пожарные Ульма, во время последней бомбардировки… мины и фосфор… обычные бомбардировки… две недели тому назад… и во Франкфурте, как раз под Рождество, тоже они, пожарные Ульма… потом в Штутгарте, два месяца тому назад…

– У нас было шесть насосов… и сто десять человек, оперативная служба!.. Теперь только пять!.. Пять пожарных! Und noch!.. Und noch!.. И еще! Один насос, только один!.. Пять человек, feuermanner… verstehen sie?… Вы понимаете?… Пожарные?… Спали на развалинах… ожоги!.. Насос числится за мной, личный насос, для меня одного!

Остановка! Отдых… третий этаж вокзала?… Мы еще не доползли! Я считаю… не менее пятидесяти ступеней! На лестнице, по которой он пытается подняться, капитан указывает на табличку: «Privat»… какое-то внутреннее помещение… я вижу, он присел… что с ним может быть?… Ревматизм? Туберкулез позвоночника?… Так он ведет меня к начальнику вокзала… на «четвертый»… от ступеньки к ступеньке, он карабкается вверх… успеем стать друзьями, добравшись до верха…

– Меня зовут Зигфрид… Hauptmann Зигфрид… это не мое имя… а то, что они дали мне… нужно было изменить наши имена… из-за шпионов, наверное… другие тоже поменяли имена… а униформа?… Тоже не его!.. Его сгорела в Пфорцгейме… все насосы Ульма в Пфорцгейме… да!.. Да!.. Я знаю!.. И во Франкфурте, на Рождество… я тоже знаю… и в Штутгарте… Он поднимается, держа каску в руке…

– Почему вы сменили имя?

– Это не я… власти! Я же вам сказал! И шпионы!.. Так надо было!.. А потом в один прекрасный день – капитан!.. А перед этим десять лет был унтером!.. Десять лет… а через день – капитан! Сразу! Быстро, не правда ли? Быстро!.. Но нет больше лейтенантов!.. Нет больше капитанов!.. Все мертвые, все сгорели!.. Пфорцгейм!.. Франкфурт!.. Капитан Зигфрид!.. Понимаете?

У них больше не было людей для тушения пожаров, вот что их заботило!.. Не было ни насосов, ни саперов… а он всегда делал все, что мог… еще одна ступенька!.. Этот человек старше, чем кажется… по правде, он так и не назвал своего возраста… прошамкал цифру… уверен, ему больше семидесяти… мертвенно-бледный цвет отечных щек… разгляжу получше наверху, поскольку он хочет, чтобы я осмотрел его живот… вот мы и на месте! Дверь… на лестничную площадку… отдых!.. В какой-то момент… я думаю об инженерном капитане… о его послании Леммельриху… о том, как я скажу ему на ухо, что его дочь… и прочее и прочее! Не столько этому Леммельриху, сколько Папе! Тому, кто не умолкает нигде и никогда, тому, кто не более чем комедиант, нечто низкое и подлое, депутат, полицейский, падаль… ну да ладно!.. Теперь эта дверь!.. Я стучу, Зигфрид застыл неподвижно… открывает не начальник, а женщина… женщина в фуражке, очевидно, она подменяет мужа, фуражка малинового цвета, начальница вокзала… очень любезна, лет сорока… уверен, фуражка мужнина, козырек сползает ей на нос… закрывает уши… guten tag! Guten tag! Начинает болтать с первого мгновения, так рада нас видеть!.. Очень доверительный тон! Она, она нам расскажет… ее муж на русском фронте… она его замешает, ее дети здесь, под кроватью, их трое… она их зовет… те отвечают ей, негромко… три слабеньких голоска… дети очень осторожны, научены… я спрашиваю: две девочки и мальчик… три, пять, шесть лет… надо, чтобы они оставались здесь! Чтобы никто их не видел, ни на вокзале, ни на улице, их забрали бы и, возможно, вернули матери только после победы… так случилось с другими детьми жителей Ульма, когда фюрер приехал сюда на конференцию «Запад – Восток», где были представители всех штабов… уличная облава! Даже из Hitlerjugend. … Так что эти, под кроватью, еще не в том возрасте, чтобы высовывать нос на улицу!.. «Kindern schweigen! Молчите, дети!» Другой весельчак, капитан Зигфрид, не терял даром времени, он возился со своими штанами… они будто приклеились… это были старомодные брюки, на штрипках… ну наконец-то, стащил их! Боже, до чего он худой!.. Он снова напяливает свою каску… идет к окну в таком виде, с голым задом и в каске… ему приходит в голову мысль…

– Хильда, вы видите колокольню?

– Ja Krist! Sicher Krist!.. Конечно, Krist!

– Должен ли я броситься с нее?

– Nein Krist!.. Nein!

Она отвечает ему очень спокойно, вероятно, привыкла… Быть может, они вместе живут здесь?… Возможно… не роскошно… немного в стиле «Зенит»… даже комфортно, не слишком много дыр и трещин… цветная бумага на стенах свисает клочьями… похоже, здание здорово трясло… Зигфрид готов надеть штаны… он круто поворачивается, зовет Хильду…

– Хильда!.. Хильда!.. Этот бездельник интересовался моим возрастом!..

«Бездельник» – это я…

Она подает мне знак, чтобы я ничего не отвечал… ах, его голова!.. Его голова!.. Она крутит пальцем под фуражкой, под этот огромным малиновым колпаком… вот в чем дело, у него с головой не в порядке!.. Ну, конечно!.. Конечно!

– Взгляните!.. Подойдите и взгляните, скверный мальчишка!

Это я – «скверный мальчишка»… Хильда делает знак: идите к нему!.. Сейчас не время проявлять строптивость…

– Вон там… вдалеке!.. Вы видите колокольню?…

– Да!.. Да!.. Вы правы!.. Действительно, в самом конце улицы…

– В ней сто шестьдесят один метр!.. Вы понимаете?… Праздник пожарных! Sedantag! Я наверху! На самом верху!.. Первый!.. Одиннадцать раз первый! Наверху!

Я не совсем понимаю… Хильда мне объясняет… «День Седана»[30] – это «праздник пожарных»… лазание по веревке с узлами… «первый наверху» – победитель в состязании!..

О, Зигфрид побеждал одиннадцать раз!.. Но она не знала, в каком году, он тоже не помнит… однако об этом сейчас не может быть и речи… она подает мне знак, что не следует ему противоречить… ну, разумеется, не следует! А если он выбросится из окна?… Почему бы и нет?… Лучше бы, поскольку он только наполовину раздет, чтобы он оголился полностью, тогда я его осмотрю… он просил меня об этом… внезапно он становится покладистым, рассудительным… Хильда его не стесняет, она помогает ему… его черный сюртук и каска перемещаются на стул… он тут же растягивается на просторной кровати… большая кровать без перины, без простыней… только волосяной матрац, и на нем – куча тряпья… очень грязные, замасленные тряпки, служившие, вероятно, для обтирки машин и ламп… перед войной… сверху он, а я должен его осмотреть… он меня останавливает…

– Как вы полагаете, если я выпрыгну из окна, я сломаю кости?… Пополам?… На три части?…

Она делает мне знак не отвечать… у меня и желания такого не было… смотрю на него, совершенно голого, – кожа да кости… совсем прозрачный, как жена посла… голая, в предрассветный час… нельзя быть более изможденным… конечно, возраст, недостаточное питание… живот?… Я его щупаю… еще раз ощупываю… ничего! Очень худой, но нормальный… сердце?… Слабое дыхание… аорта? Легкие?… Эмфизема?… Возможно… горло? Торчит не больше трех пеньков… он на это не жалуется… слух?… Зрение?… Нет ничего под рукой, чтобы проверить… давление? Нет «Пашона»!..[31] Слушаю пульс… очень напряженный… височный такой же… он заставляет меня вспомнить богадельню в Ренне… отца Фолле «у ложа больного»… последний ритуал… клинику… отца Ледюка из Нанта… он будит в душе сонмища воспоминаний, странных и менее странных, у вас есть выбор, на какое-то короткое мгновение это приятно, достоинство возраста, приближающейся старости… и тетка размышляет, начальница вокзала… или она дремлет стоя?… Нет!.. Это посапывают ее малыши… мне она показывает: не шумите!.. Черт побери, мне еще надо остерегаться! Я хотел бы выйти отсюда… наверняка, нагрянет полиция… не знаю какая?… Но какая-то нагрянет!.. Фрицевская, русская, английская?… Может быть, все сразу!.. Я хотел бы поговорить с Лили… не с Ля Вигой!.. Только не с Ля Вигой!.. Я спрашиваю потихоньку у Зигфрида…