Они лежали лицом к лицу — два изможденных человека, мокрые, грязные, со спутанными бородами и свалявшимися волосами, с растрескавшимися и распухшими губами, угрюмые, жалкие и совершенно беспомощные; но в глазах их было не отчуждение, а немая поддержка. И Руперт сердито сказал:
— Мне теперь без тебя нельзя… — Он замолчал, перевел дыхание. — Не делай этого больше. Только из-за тебя я и держусь. Мог бы и сам понять…
— Со мной тебе не дойти, — тихо ответил Водопьянов.
Руперт все еще не мог отдышаться.
— Если ты сдашься, я погиб! — воскликнул он. — Только из-за тебя я держусь. Пойми же. Неужели не понимаешь?
Если Водопьянов и понял, то не подал виду — кто различит слезы на мокром лице? И что было в этих слезах? Боль, отчаяние, обида на свою горькую участь или сострадание к Ройсу, которого он обрек на такие муки, на смерть?
█
Они снова шли, и Руперт не понимал, что они — на суше. А когда наконец понял, не придал этому значения, потому что не знал, где они — на острове Бордена или острове Патрика. Все равно людей не было ни на том, ни на другом. Он даже не остановился, а дойдя до проталины на берегу, вынужден был повернуть обратно на лед. Сиял долгий арктический день, и видимость была отличная; над мысом, который Ройс огибал, поднималась вдали невысокая черная гряда холмов. Он тащил сани по мокрому раскисшему льду залива, не обращая внимания на то, как колышется этот лед под ногами, и не чувствуя сопротивления саней.
Все происходило теперь бессознательно, автоматически — и восприятие окружающего, и продвижение вперед.
Услышав собачий лай, Руперт даже не понял, что это означает. Он не знал, жив ли еще Водопьянов или умер, но по-прежнему куда-то шел.
Он снова услышал тявканье и визг собаки — быть может, даже нескольких. Он остановился, но глаза его были ослеплены блеском льда, голова кружилась от слабости, и он не понимал, где он и зачем остановился.
Опять донесся собачий лай.
Теперь это наконец дошло до его сознания, в голове что-то прояснилось, мелькнул проблеск мысли. Надо выстрелить из ружья. «Бесполезно, — нашептывал ему разум, — если там и в самом деле есть люди, они примут выстрел за треск льда». Но тот же разум возразил: «Значит, надо стрелять снова и снова».
Винтовка висела у чего за плечами, он снял ее и надавил на спуск. Она была не заряжена. Где патроны? Он порылся в карманах, но и там патронов не оказалось. Он подошел к саням, нашел в ногах у Водопьянова коробку, обернутую грязной тряпкой, вставил в магазин обойму и расстрелял ее, патрон за патроном.
— Все равно без толку, — сказал он вслух. — Надо сообразить, в какой они стороне.
И уже не отдавая себе отчета в том, что делает, забыв, что он впряжен в сани, Ройс двинулся вперед. Неожиданно натянувшиеся постромки опрокинули его на спину. Он встал и, все так же бессознательно налегая на лямку, с трудом сдвинул сани с места и повез их назад к острову, на береговой пед, откуда доносился собачий лай. Лают ли полярные лисы? Кто, кроме собак, может издавать этот странный, полный жизни звук?
«Только собаки. Больше некому», — сказал он себе.
Он подвез сани к берегу, выволок их на лед, но, наехав на песок и гальку, они сразу же застряли. Он повернул и заметил впереди что-то мельтешащее, серое, однако глаза его, пораженные снежной слепотой, ничего не могли различить.
Что там? Ленивый и равнодушный медведь, который теперь-то уж их убьет?
Почему же их несколько? Пять или шесть каких-то фигур приближались к нему, но не со стороны острова, а с моря, откуда пришел он сам. Он опять повернул и потащил сани и, когда увидел, что это люди — три человека с собаками и санями, — не остановился, а продолжал идти им навстречу. Остановился он только тогда, когда услышал их голоса. Люди что-то кричали ему, размахивая руками.
— Да, да, да, — пробормотал он.
Он стоял и ждал, не веря своим глазам; потом окинул взглядом ледяной простор вокруг, далекую линию горизонта, остров с грядою холмов и снова увидел приближающихся людей и собак.
Все еще не решаясь поверить в чудо, он натянул постромки, и согнувшись, свесив голову, потащил сани дальше. Просветление наступило, когда чья-то рука схватила его за плечо, заставив остановиться, а громкие человеческие голоса зазвучали над самым ухом. Он поднял глаза и увидел непривычно скуластые лоснящиеся лица.
— Что ж, — сказал он спокойно. — Много бы я теперь не прошел.
Он всматривался в них — это были эскимосы; «нет ничего постыдного в том, что тебя спасли эскимосы», — сказал он себе.
— Во всяком случае теперь, — произнес он вслух, когда они выпрягли его из саней, — это, наверно, не имеет значения. — Тем не менее, когда они начали усаживать его на свои нарты, взволнованно и оживленно о чем-то переговариваясь, он попытался их отстранить: — Не беспокойтесь. Я могу идти сам…
Но им было лучше знать, и они устроили его на нарты; Ройс сидел, неопределенно улыбаясь, пока они возились с другими санями, перепрягали собак, перемещали грузы, спорили по-эскимосски, оглядываясь на него с изумлением и недоверчивым любопытством, которое Руперту, все же сохранившему какую-то ясность мысли, казалось вполне понятным.
— Странное дело, — проговорил он.
Но того, что было дальше, он уже не видел.
Часть вторая
Глава двенадцатаяЧто же все-таки произошло?
Его подобрали зверобои с арктического судна, принадлежавшего эскимосам из Исаксена. Преследуя добычу, они забрались далеко на север в полярные льды. Эскимосы нашли его, когда били тюленей. Они отвезли его на остров Мелвилл, куда английская авиация послала самолет, чтобы доставить Руперта (и то, что оставалось от Водопьянова) на американскую базу в Туле. Поначалу он еще держался на ногах и даже весело шутил — внезапное спасение от гибели опьянило его; но по мере того, как интерес к нему разгорался, шумиха возрастала и его героическая эпопея получала все большую огласку, организм его стал сдавать — наступила реакция. В Туле, где американцы держали его и тяжелобольного Водопьянова в госпитале с кондиционированным воздухом, он был уже не в состоянии подниматься с постели. Больничная обстановка его угнетала. Голая, сверкающая белизной палата напоминала ему ледяную пустыню, из которой он только что выбрался. Несмотря на безупречно внимательный и даже дружеский уход, он просил поскорее отправить его на родину.
Но при всем том это было возвращение к нормальной жизни, и он радовался ему, как ребенок; он никак не мог привыкнуть к тому, что он вновь среди людей; общение с ними согревало его душу; он просил сиделку читать ему вслух заметки и статьи из американских журналов о международных событиях, происшедших за те семь месяцев, что он пробыл во льдах. Он мог бы читать и сам, но врачи уверяли, что чтение вслух — прекрасный метод лечения; и вот молодые резковатые голоса с американским акцентом рассказывали ему о поединке Рокфеллера с Гарримзном в борьбе за пост губернатора штата Нью-Йорк, читали пространные отклики на сенсационный съезд коммунистической партии в Советском Союзе, вежливо, но сухо сообщали о поездке Макмиллана в Москву и о том, что человек по имени Кастро захватил Кубу.
— Ну, я, кажется, не очень много пропустил, — заключил Руперт. — И мир все тот же, и тревоги у него те же.
Он говорил по радио с Джо — их слабые голоса, заглушаемые треском и шипением, едва прорывались навстречу друг другу из разных концов света.
— Но если ты здоров, приезжай немедленно! — убеждала Джо.
Легко сказать! Ему самому было невтерпеж в этом американском госпитале, где целый день кто-то стоял с занесенным над ним шприцем. Он заявил английскому военному летчику, присланному навестить его, что хочет лететь домой на первом же самолете и без всяких проволочек.
Его отправили в Англию и снова поместили в госпиталь в Суррее до тех пор, пока он хотя бы не начнет ходить. К нему приехала Джо; ее карие глаза сияли от нежданного счастья. Но, увидев его, она не могла скрыть испуга. Ройса это не удивило. Он понимал, что жена ожидала встретить прежнего Руперта, такого, каким она видела его перед отъездом. Он поцеловал ее и сообщил, что не останется здесь больше ни минуты. Он здоров. Ему просто нужна домашняя еда. И побольше, сколько вынесет желудок. Нормальный образ жизни поставит его на ноги.
Военный врач, невысокий, проницательный человек, внял его настояниям, проявив несомненную чуткость.
— Ладно, приятель, — согласился он. — Поезжайте домой. Но вас надо лечить, где бы вы ни находились, не то потеряете зубы, да и ноги сами собой не поправятся. Не говоря уже о желудке и легких…
— Прекрасно, — обрадовался Руперт. — Дайте мне только отсюда убраться, у меня всю хворь как рукой снимет.
Его отправили домой в санитарной машине, но он сам дошел от калитки до дверей.
