– Если ты собираешься сегодня утром в город, – встряла миссис Гэмбл, – мне бы хотелось, чтобы ты взял с собой Веронику.
– Буду только рад.
– Ей нужно кое-что купить для меня, – продолжала старая леди.
Юстас повернулся к миссис Твейл:
– Тогда давайте и пообедаем вместе в «Беттиз».
Но Королева-мать сама отвергла это предложение.
– Нет, Юстас, мне нужно, чтобы она сразу же вернулась. Пусть возьмет такси.
Он бросил обеспокоенный взгляд на миссис Твейл, чтобы понять, как она восприняла подобный приказ. Но на спокойном лике мадонны Энгра не отразилось никаких эмоций.
– Да, я возьму такси, – повторила она ясным и ровным голосом. – Хорошо, миссис Гэмбл.
Через полчаса в неброском, но элегантном, сшитом на заказ черном платье Вероника Твейл вышла на освещенный солнцем двор. У подножия парадной лестницы стояла «Изотта» – огромная темно-синяя и явно очень дорогая машина. Но Пол де Вриз, подумала она, садясь внутрь, по меньшей мере не беднее мистера Барнака.
– Надеюсь, вы не будете возражать? – спросил Юстас, державший в руке уже вторую за день сигару.
Она подняла на него глаза, улыбнулась, не размыкая сомкнутых губ, и покачала головой; потом снова уперлась взглядом в свои обтянутые перчатками руки, свободно лежавшие между коленей.
Машина медленно покатилась по дорожке среди кипарисов, которая за воротами переходила в крутое и извилистое шоссе.
– Из всех образцов в моей коллекции, – сказал Юстас, нарушая затянувшееся молчание, – Королева-мать представляется мне, вероятно, наиболее примечательным. Окаменевший скорпион из палеозойской эры почти в прекрасной сохранности.
Миссис Твейл улыбнулась, не отрывая взгляда от своих рук.
– Я не разбираюсь в геологии, – сказала она. – Но, между прочим, упомянутая окаменелость – мой работодатель.
– Это-то и удивляет меня больше всего.
Она вопросительно покосилась на него:
– Вы хотите сказать, что я должна держаться с ней как компаньонка?
Последнее слово – и это не укрылось от внимания Юстаса – было произнесено с легким нажимом, чтобы придать ему истинное значение, которое вкладывали в него сестры Бронте.
– Вот именно.
Теперь миссис Твейл окинула его открытым взглядом, оценивая чуть сдвинутую набекрень шляпу, превосходно сидевший жемчужно-серый костюм, галстук фирмы «Сулка», бутон розы в петлице.
– Ваш отец не был бедным священником из Ислингтона, – заметила она.
– Нет, он был воинствующим атеистом из Болтона.
– О, я сейчас думаю вовсе не о вопросах веры или неверия, – сказала она, улыбнувшись с легким оттенком иронии. – А о том, что ваша теща называет фактами.
– А конкретнее?
– К примеру, о постоянном ознобе от жизни в неотапливаемом доме. О чувстве стыда, что тебе приходится носить такую поношенную и старомодную одежду. Но в бедности заключалась лишь часть проблемы. Ваш отец не пытался осуществлять христианские добродетели на практике.
– Напротив, – сказал Юстас, – он занимался благотворительностью почти профессионально. Общественные фонтанчики с питьевой водой, больницы, клубы для мальчиков из малообеспеченных семей и все такое.
– Да, но он всего лишь жертвовал деньги, чтобы его имя значилось на дверях. Ему не приходилось работать в этих чертовых клубах.
– А вам приходилось?
Миссис Твейл кивнула:
– С тринадцатилетнего возраста. А когда мне исполнилось шестнадцать, мне приходилось проводить там четыре вечера в неделю.
– Вас принуждали к этому?
Миссис Твейл пожала плечами и не сразу ответила. Она вспоминала отца – эти блестящие глаза на лице чахоточного Феба, это длинное тощее тело с впалой грудью. А рядом с ним стояла ее мама, маленькая и хрупкая, которая, однако, помогала выживать этому совершенно беспомощному в житейских делах, не от мира сего мужчине; крохотная птичка, уподобившаяся Атласу и державшая на себе всю материальную тяжесть вселенной.
– Есть такой прием, как моральный шантаж, – сказала она. – Если окружающие тебя люди настойчиво пытаются жить как ранние христиане, у тебя тоже не остается выбора, верно?
– Признаю, выбор действительно невелик.
Юстас вынул сигару из уголка рта и выпустил облако дыма.
– Это одна из причин, – добавил он с усмешкой, – почему так важно избегать общества добрых людей.
– Одной из таких стала для меня ваша падчерица, – сказала миссис Твейл после некоторой заминки.
– Кто? Дэйзи Окэм?
Она кивнула.
– А, так значит, вашим отцом был тот, как бишь его, каноник, о котором она постоянно твердила.
– Каноник Крессуэлл.
– Точно – Крессуэлл. – Юстас просиял, глядя на нее. – Могу только сказать, что вам нужно непременно послушать, как она о нем отзывается.
– Слышала, – сказала миссис Твейл. – И не раз.
Дэйзи Окэм, Дотти Фрибоди, Ивонна Грейвз – святые женщины. Одна толстушка и две худышки. Миссис Твейл еще в юном возрасте однажды изобразила на рисунке, как они втроем сидят у подножия креста, на котором группа бойскаутов распинает ее отца.
Юстас снова нарушил молчание, но на этот раз смехом, предметом которого была его падчерица и отчасти каноник Крессуэлл. В данном случае он не видел родственной жалости, которая могла бы его сдержать.
– Все эти ее утопические благие намерения! – сказал он. – Но, конечно, – добавил он уже с долей сострадания, – у бедняжки не оставалось альтернативы после того, как она потеряла и мужа, и сына.
– Но она занималась благотворительностью и прежде, – сказала миссис Твейл.
– Тогда воистину нет ей прощения! – воскликнул он.
Миссис Твейл улыбнулась и помотала головой. Потом она вдруг сама призналась ему, что именно Дэйзи Окэм познакомила ее с миссис Гэмбл.
– Редкостная удача! – произнес Юстас.
– Но в ее доме я еще и встретилась впервые с Генри.
– С Генри? – переспросил он.
– Так звали моего мужа.
– Ах да, конечно!
Снова наступило молчание, пока Юстас сосал кончик сигары и старался припомнить, что Королева-мать рассказывала ему о Генри Твейле. Партнер в юридической фирме, которая занималась ее делами. Очень приятный, с отменными манерами, но умерший от прободения аппендикса в возрасте всего… Сколько же ему было лет, по словам тещи с ее вечно извращенной точностью в подобных вопросах? Тридцать восемь, так, кажется. Значит, он был лет на двенадцать или даже четырнадцать старше жены.
– Сколько вам было лет, когда вы вышли замуж? – спросил он.
– Восемнадцать.
– Идеальный возраст для замужества, по мнению Аристотеля.
– Но не по мнению моего отца. Он хотел бы, чтобы я года два повременила с этим.
– Отцы и не должны торопить своих юных дочерей к алтарю.
Миссис Твейл снова посмотрела на свои руки и вспомнила их медовый месяц и летние каникулы на берегу Средиземного моря. Они плавали, до одури плавились под ярким солнцем, проводили долгие часы сиесты в аквариумном полусвете спальни с зелеными шторами.
– Меня не слишком опечалила его кончина, – отозвалась она, не поднимая глаз.
Воспоминания об этих доведенных до крайности наслаждениях, о полном бесстыдстве и забвении приличий вызывали в ней внутреннюю улыбку. «Глухую к зову плоти, я научил тебя любить»[21]. И к цитате классика Генри непременно добавлял собственное мнение, что она была способной ученицей. Но и он был хорошим учителем. Что, к сожалению, не мешало ему обладать отвратительным характером и проявлять чрезмерную скупость.
– В таком случае, – сказал Юстас, – могу только порадоваться, что вы обрели свободу.
Какое-то время миссис Твейл хранила молчание.
– После смерти Генри, – сказала она, – все шло к тому, что я вернусь туда, откуда явилась.
– К бедным, но добрым?
– К бедным, но добрым, – эхом повторила она. – Но, к счастью, миссис Гэмбл нуждалась в ком-то, кто бы читал ей вслух.
– И теперь вы живете с богатыми, но недобрыми, так получается?
– Да, я паразитирую, – спокойно признала миссис Твейл. – Состою чем-то вроде почетной горничной при старой леди… Но здесь вставала проблема выбора из двух зол.
Она открыла свою сумочку, достала платок и, приложив к носу, вдохнула ароматы цибетина и цветов. В доме отца вечно стоял запах капусты и пудинга на пару, а в клубе для девочек… Там и пахло девочками.
– Лично я, – сказала она, – предпочла быть нахлебницей в таком доме, как ваш, чем в своем доме стать… Кем я могла бы там стать, имея доход шиллингов пятьдесят в неделю?
Снова наступила короткая пауза.
– Оказавшись в вашем положении, – сказал потом Юстас, – я скорее всего сделал бы такой же выбор.
– И вы бы меня не удивили, – таков был комментарий миссис Твейл.
– Но я бы сумел поставить себя…
– Поставить себя способны только те, кто располагает для этого средствами.
– Даже рядом с ископаемыми скорпионами?
Миссис Твейл улыбнулась:
– Ваша теща предпочла бы громко говорящего медиума. Но даже ей приходится довольствоваться тем, кого она может найти себе.
