— Как писал в своей исторической книге Крестолес, — врал Король авторитетно, — барон там же и умер. Как ничего более не оставалось крысе, висевшей над котлом, как жабе, лопнувшей в банке, — так и барону: лопнуло его жадное сердце. Во всяком случае, ни в Петсери, ни в Вастселийна никто больше не встречал барона с баронессой, бесследно пропал и пудель. А гестапо подозревало, что их похитили «лесные братья», которых немцы называли бандитами. Но «лесные братья» не были бандитами, они были камнями.
— Люди камнями? — недоумевал Иван.
— Не я же это выдумал, — объяснял Король, — а писатель Крестолес: кто такая дочь Лембиту? И какие у нее сокровища? Ее сокровища — камни и песок Страны у Моря, земля и можжевельник, озера и реки, леса и даже болота с лягушками. Все это и есть сокровища Лембиту. Так рассказал Крестолес, который, вообще-то, сам носил немецкую фамилию. А камни потому ожили, что пропитались кровью и потом людей, ухаживавших за ними ради бедного урожая на берегах моря тысячи лет, камни от сострадания стали одушевленными и осмыслили: они и люди — едины на Земле у Моря.
Иван задумчиво слушал своего друга.
— Наверное, и в нашей деревне то же самое — камни и люди едины, — заключил он.
Так Его Величество наконец закончил свой рассказ, не отвлекаясь на мух, жуков и пауков. Мухи и здесь вылезли на тепло — узнать, не весна ли наступила. За окном валил снег. Друзья сломали в коровнике перегородки, запихали в печь, и она неплохо согрелась. Растянувшись на еловых ветках, они вскоре спали сном праведников. Когда проснулись, за окном наступил новый день.
Поблагодарив свой дом… да, конечно, — свой дом! — за приют, они зашагали в сторону Сухоместового шоссе.
Иван не переставал удивляться, что стоит в лесу ничейный пустой дом, а Король знал: пустых хуторов сейчас на Острове много. Он однажды слышал, как говорили взрослые, будто в деревнях, недалеко от поселков Черная Нога и Кишмялягушки, их полно, население удирало в Швецию в страхе перед русскими, так что бери любой и живи.
— Трави что-нибудь, а? — пристал Иван привычно готовясь к утренней трубке.
— Что-о! — взорвался Король. — Я?! А сам ничего не рассказываешь, даже о своем доме. Забыл, что ли?
— А-эх! — ответил Иван, как всегда. Но все же добавил: — Нет охоты. Если бы не председатель… Жил, как барон. Велел матери ходить к нему уборку делать, от других работ обещал ее освободить, — Иван плюнул, как обычно, то есть как верблюд. — Стала она ходить мыть у него полы. Папка ругался: он, мол, не помещик, и ты не крепостная, и время не барское, и чего он других не поставит мыть пол… Может, и чай ему в пруд подавать будешь? Папка ругался, а мамка с ним спорила: отчего это чай в пруд-то? Он, мол, других не хочет. А то ты, мол, не знаешь разве, как мужиков свозят?
— Как «свозят»? — Король, конечно, догадался о смысле, но все же уточнял.
— Ну… как? Иного связывали, другие сами подчинялись. Папка вовсе из дому подался и пропал.
Иван опять расплевался.
— Дальше что?
— А-эх!.. Война началась, — закончил Иван свое предельно длинное на этот раз повествование.
Когда они выбрались из Смолоспускового леса на Сухоместовое шоссе, мимо промчался, теперь в сторону Журавлей, «мерседес»: Алфреду удалось отыскать Пихтласского секретаря сельского Совета, пришлось у него же и переночевать из-за небольшой неисправности в моторе. Но Алфред все-таки достал метрическое свидетельство о том, что его брат Хуго родился на Островной Земле и имеет право возвратиться. Вот удивятся Эдгар с Хуго, увидев его в «мерседесе»! Алфред горько улыбнулся своим думам.
При въезде в город его остановил, махнув рукой худощавый офицер высокого роста. Алфред притормозил, офицер подошел к «мерседесу», широко улыбнувшись, попросил:
— Алфред! Не подвезете чуть-чуть?
Чуть-Чуть! Заказчик мебели из сорокового года?
Алфред обрадовался старому знакомому — приятный человек. Он открыл дверцу машины рядом с собою, но Чуть-Чуть предпочел сесть на заднее сиденье. Алфред вскоре догадался: не от пренебрежения к личности водителя он не сел с ним рядом.
— «Мерседес» купили? — весело спросил Чуть-Чуть, засмеявшись добродушно, но тут же посерьезнел. — Эта машина для вас ловушка, если останетесь на ней… Капкан!
Алфред понимал по-русски не хуже Короля, но промолчал: симпатичный русский, но почему надо относиться к нему с доверием? И ведь неизвестно, что делал этот офицер здесь при Павловском? А где он был в годы оккупации? Что делает здесь теперь? Русский как человек… В школьном учебнике написано: добродушен, широк по натуре, вспыльчив, что-то еще… кажется, ленив. В учебнике даже нарисовано этакое расовое изображение русского… Чуть-Чуть как-то не соответствовал этому образу.
— Для лепки наш народ самый удобный материал, — словно прочитав Алфредовы сомнения, промолвил Чуть-Чуть, — со времен Ивана Грозного привычный раболепствовать перед начальством, любые правительственные глупости приветствует, критикует с женой… Подчиняется. Воля власти дымом постановлений стелется над живущими, приспосабливаясь. Для них ничто не меняется оттого, когда меняется руководитель, разве лишь при Сидорове красть было проще, чем при Крутикове, или наоборот. Сталин умрет — другой придет, и то же самое. Затем еще кто-нибудь, без этого не бывает. А проблемы… все те же. Ропщут и… подчиняются.
Алфред слушал неторопливый, со смешинкой говор Чуть-Чуть и не понимал его значения. Смысл — понимал, значение — нет. Когда-то давно этот длинный такого не говорил. Но и Алфред не сидел тогда за рулем «мерседеса»… Алфред догадался: не случайно, однако, сел в его машину Чуть-Чуть, он что-то хочет сказать или спросить. Нет, доверять он этому русскому не должен. Не впервые он слышит критические высказывания русских в адрес своего правительства, но никто из них не отказывается этому же правительству служить.
— Зло — не национальный признак, — продолжал тем временем Чуть-Чуть, — так же как предательство или любая другая подлость, как цинизм и садизм и… Сталин тоже не национальный признак — ни грузинского, ни тем более русского народа. К тому же сталинизм пришел не со Сталиным — он был уже давно до него. Сталинизм… Гитлеризм… Коммунизм… Неронизм… Все одно. Потому и хочу сказать: у нас сталинов больше только потому, что и страна наша больше. Что бы он мог, если бы его питательной средой была всего лишь Эстония или хотя бы Грузия? А вам лично надо чуть-чуть опасаться. Я к тому, чтобы не считали вы, будто порядочность — принадлежность одних только малых, пострадавших народов… Чтобы вы сориентировались…
По знаку русского Алфред остановил «мерседес», и Чуть-Чуть вышел. Махнув рукой, этот долговязый зашагал, не оглядываясь, в сторону паркетного завода. Возможно, он где-то близко здесь квартировался.
За все время, пока ехали, Алфред слова не проронил. А хотел расспросить про Ирину — жену этого офицера, про их жизнь, как и когда опять на Остров приехал.
Немцы в последние годы тоже были скептически настроены к своему фюреру, но ведь они войну проигрывают… Здесь же Сталин в победителях! И русский офицер такое говорит ему, который за рулем, эмгебешного «мерседеса»! Непонятно. А то, что «мерседес» для него капкан, это Алфред и сам давно сообразил.
Глава VI
Когда друзья выбрались из леса на Сухоместовое шоссе, перед ними предстал выбор: или идти к хуторам Ару, или в деревню Розвальни, где намечалась работа в хозяйстве Кури-Мури?..
Хутор назывался Кури-Мури из-за злой собаки по имени Мури. Слова «злой», «злая», «злое» на эстонском языке звучат одинаково — «кури», хотя можно сказать «тиге» или «вихане», но «кури» лучше. И выходит, что Кури-Мури есть не что иное, как Злой Мури. Собака давно сдохла от старости, другой же на хуторе заводить не стали. Итак, собаки нет, но своей яростью Мури в памяти людей остался, а благодаря ему и хутор так стал называться.
Жили на хуторе две женщины, и ту и другую звали Хильдой. Одна была старая — хозяйка дома; другая — молодая, старой хозяйке она не приходилась родственницей, просто приживалка. С точки зрения Короля, они обе были старые, только одна очень старая, другая менее, а означало это, что молодой Хильде могло быть лет тридцать, старой — шестьдесят.
Молодая Хильда, худая и черная, проживала не только на Кури-Мури, но и в других хуторах и деревнях, где принимали. Мало кто знал орбиту ее вращения по Острову. В этом, то есть в плане вращения, она смахивала на Лоцмана Счастья, будучи вечной невестой: ее шутя называли невестой то одного, то другого холостяка или вдовца, кого народ хотел подразнить. Конечно же ее считали малость тронутой; сама она охотно признавала любую версию, при этом как-то торжествующе-иронично посмеивалась: дескать, да, да, у нее Роман с Янусом, еще с Маргусом и даже с Юлюсом.
