Читаем без скачивания Черный ангел - Мика Валтари

Я взял со столика у ложа длинную серебряную булавку.

– Смотри, – сказал я и начал бормотать вполголоса одно из арабских заклинаний, которому меня научили дервиши. А потом быстро пронзил булавкой мышцы плеча, так что ее кончик вышел с другой стороны. Но не появилось ни одной капли крови.

Джустиниани снова покачал своей большой головой.

– Так почему же твоя рана воспалилась? – с сомнением спросил он. – Почему она не заживает и не затягивается сама по себе, если ты так веришь, что тело твое – твердо, как скала?

– Я потерял самообладание. Забылся, – ответил я. – Будь спокоен. Рана заживет. Послезавтра я снова буду рядом с тобой.

2 марта 1453 года

Припекает солнце. На углах улиц и в садах жгут мусор. Светло-зеленые травинки устремляются вверх изо всех щелей и трещин в пожелтевшем мраморе. Склоны Акрополя пестрят яркими весенними цветами. В порту шум каждый вечер не стихает до поздней ночи. В тихих сумерках музыка доносится даже до моего дома. Никогда, никогда еще не видел я столь великолепных закатов, как этими вечерами, когда купола горят в последних лучах солнца, а окруженный холмами и горами залив становится черным, как смоль. На другом берегу сияют пурпуром стены и башни Перы, отражаясь в темной воде.

Когда я сидел вот так, любуясь закатом, и сердце мое разрывалось от тоски, ко мне подошел мой слуга Мануил и сказал с нажимом:

– Господин мой, пришла весна, а турки все еще не появились. Неразумные птицы хлопают крыльями, призывая к себе подруг. Голубиная воркотня мешает людям спать. Ослы в стойлах у патриаршего дворца ревут так оглушительно, что скотники скоро рехнутся. Господин мой, одиночество не идет человеку на пользу…

– Это еще что такое! – удивленно вскричал я. – Надеюсь, ты не собрался жениться на старости лет? А может, хочешь выудить у меня несколько монет на приданое для дочки одной из твоих двоюродных сестер?

– Господин мой, я думаю лишь о твоем благе, – обиженно ответил Мануил. – Я знаю тебя – и мне известно, какое положение ты занимаешь. Я понимаю, что тебе пристало делать, а чего не пристало. Но весна может зажечь огонь в крови даже у самого высокопоставленного человека, и тут император ничем не отличается от бедного козопаса. Мне и вправду не хочется, чтобы ты еще раз вернулся домой, едва держась на ногах, в окровавленной одежде… У меня тогда едва сердце не разорвалось от жалости и страха. Поверь мне, темные арки ворот и окруженные стенами дворы в этом городе весьма небезопасны.

Мануил потирал руки и прятал от меня глаза, то и дело замолкая и подыскивая слова.

– Но все можно устроить, – многозначительно проговорил он. – Тебя что-то угнетает. Ночами сон твой неспокоен. Это причиняет боль моему сердцу. Конечно, я – не из тех людей, которые хотели бы обманом выведать твои тайны. Знаю свое место. Но от моего внимания не могло укрыться, что тебя давно не навещала та прелестная гостья, при виде которой лицо твое сияло от счастья. Наоборот, ты вернулся домой один, с головы до ног в крови, из чего я делаю вывод, что все открылось, вам пришлось расстаться – и теперь ты страдаешь и томишься… Но время лечит любые раны – и для любых ран существуют целебные средства, даже для ран сердечных.

– Замолчи ты наконец, – сказал я. – Если бы этот закат не заставил меня просто заболеть от тоски, я давно уже дал бы тебе по морде, Мануил.

– Не пойми меня превратно, господин мой, – поспешно ответил старик. – Но мужчине в твоем возрасте необходима женщина, если он не монах и не посвятил себя как-то по-другому служению Господу. Это – голос самой природы. Почему бы тебе не насладиться жизнью за то короткое время, что нам еще осталось? У меня к тебе предложение, и даже два, если ты меня правильно понимаешь.

Он осторожно отодвинулся, стал еще меньше, чем всегда, и продолжил:

– Дочь моей двоюродной сестры, молодая вдова в расцвете лет. Она столь внезапно и быстро потеряла мужа, что, можно сказать, почти невинна. Видела, как ты ехал на коне по городу, и так безумно влюбилась в тебя, что постоянно изводит меня просьбами, чтобы я ввел ее в твой дом и познакомил с тобой. Это добродетельная и благовоспитанная женщина. Она была бы счастлива посетить тебя – и ты бы оказал всей нашей семье большую честь, если бы соизволил провести с нашей родственницей одну или две ночи. Ни о чем больше она не просит, и ты сам решишь, что ей подарить, когда она тебе надоест. Ты таким образом совершишь доброе дело – и в то же время успокоишь свое измученное тело, избавив его от невыносимого напряжения.

– Мануил, – ответил я. – Я ценю твою заботу, но если бы я удовлетворял желания каждой женщины, которая бросает на меня пылкие взгляды, я никогда не вырвался бы из дамских ручек. С молодых лет на мне лежит тяжкое проклятие: женщины всегда хотели меня больше, чем я – любую из них. Но всякий раз, когда я всем сердцем жаждал чего-то, та, другая, особа отнюдь не разделяла моих стремлений. Это мой крест… Поверь, тоска и боль, которые испытывает дочь твоей двоюродной сестры, лишь усилились бы, если бы я, не любя эту молодую женщину, взял ее к себе на ложе, чтобы согреть свое тело.

Мануил тут же согласно закивал:

– Я и сам пытался выбить эти глупости у нее из головы, но ты же знаешь, каковы женщины. До того упрямы… Но у меня есть другое предложение. Одна из моих теток знакома с очень порядочным и деликатным человеком, который охотно помогает людям как высокого, так и низкого звания в разных затруднительных ситуациях. Для этих целей он приказал построить недалеко от Влахернского холма очень скромный снаружи, но прелестный внутри дом. В этом доме живут молодые невольницы со всех концов света. Там можно принять горячую ванну, девушки делают массаж. Даже дряхлые, бессильные старики-архонты выходили оттуда, вполне довольные услугами рабынь, и потом самыми разными способами выражали свою благодарность хозяину этого уютного уголка. Дом вполне соответствует твоему высокому положению, и ты ничего не потеряешь, если поинтересуешься тем, что там предлагают.

Он поймал мой взгляд, сразу оробел и поспешно объяснил:

– Я вовсе не хочу сказать, что ты – дряхлый и бессильный, господин мой. Наоборот, ты – мужчина в расцвете лет. Но о том я и толкую… В этом доме можно также в глубокой тайне очаровательно провести время с благородными женщинами, которые ищут в жизни разнообразия или из-за скупости своих мужей с удовольствием сами добывают небольшие суммы на косметику и наряды. Может, ты мне не поверишь, но даже женщины с Влахернского холма посещали этот дом и не имели никаких неприятностей. Наоборот. Уважаемый друг моей тетки прекрасно разбирается в людях. Он – очень милый и снисходительный человек. Ему удалось подобрать весьма изысканный круг клиентов.

– Не хочу способствовать падению нравов в этом умирающем городе, – вздохнул я. – Нет, Мануил. Тебе меня не понять…

Мануил казался глубоко оскорбленным:

– О каком падении нравов ты можешь говорить, господин мой, если речь идет исключительно о непринужденном дружеском общении образованных, просвещенных и свободных от предрассудков людей, занимающих одно и то же положение? Ты, стало быть, считаешь более естественным и менее предосудительным лазить под покровом ночи через заборы или нашептывать украдкой гнусные предложения порядочным девушкам? Если уж человек должен грешить, то почему не делать этого весело, утонченно и без угрызений совести? Ты с головы до ног – латинянин, даже если этого и не понимаешь.

– Я не тоскую по греху, Мануил, – сказал я. – Я тоскую по утраченной любви…

Старик покачал головой, и на лице его вновь появилось выражение унылой покорности,

– Грех – всегда грех, в какие бы одежды он ни рядился. И неважно, как его называть: любовью или наслаждением. Результат один и тот же. Ты только зря мучаешь себя, господин мой, распаляя свои чувства. Даже самый соблазнительный грех не стоит таких жертв. Ты разочаровал меня, господин мой. Я думал, что ты умнее. Но человек не получает ясной головы в подарок от добрых крестных, даже если рождается в пурпуре.

Тут я схватил его за горло и заставил опуститься на колени в пыль двора. Мой стилет кроваво блеснул в лучах заходящего солнца. Но я быстро овладел собой.

– Что ты сказал? – спросил я. – Повтори, если у тебя хватит смелости.

Мануил жутко перепугался. Его тощая шея дергалась в моих руках. Однако, казалось, что, оправившись от потрясения, он был даже польщен моей дикой выходкой. Старик поднял на меня свои водянистые глаза, и на его лице с всклокоченной бородой появилось выражение хитрого упрямства.

– Я не хотел оскорбить тебя, господин мой, – заверил он меня. – Не думал, что тебя разгневает моя шутка.

Но слова его звучали слишком неискренне, чтобы я мог ему поверить. В конце своих долгих разглагольствований он подбросил мне хитрую наживку, чтобы посмотреть, заглочу ли я ее. Куда делось мое самообладание? Куда испарилось спокойствие духа? С легким стуком вложил я стилет обратно в ножны.