У нас в Цаво не было ни дня без такого рода волнений. Когда на лагерь не нападали львы-людоеды, туда приходили леопарды, гиены, дикие собаки, дикие кошки и другие обитатели джунглей. Эти животные наносили большой урон стадам овец и коз, которых мы держали для еды. Мы всегда испытывали большое облегчение, когда кто-нибудь из них попадался в приготовленную ловушку.
Особенно большие разрушения производили леопарды, которые часто убивали ради удовольствия, а не ради еды. Я ненавидел их с тех пор, как один леопард бессмысленно уничтожил всё моё стадо. Тогда у меня было стадо из тридцати овец и коз, которых я держал ради мяса и молока. На закате они скрывались в шалаше в углу моей бомы. Одной очень тёмной ночью мы проснулись из-за страшной суматохи в этом хлеву, но людоеды ещё не были убиты, и никто не рискнул выйти, чтобы узнать причину волнений. Я, естественно, думал, что это было вторжение одного из «дьяволов». Всё, что я мог сделать, несколько раз выстрелить в сторону хижины, надеясь его отпугнуть. Несмотря на выстрелы, шум ещё некоторое время продолжался, а потом всё затихло. Как только шум затих, я пошёл к хлеву, чтобы посмотреть, что случилось. С яростью я обнаружил, что все мои овцы и козы лежат на земле мёртвые, с перегрызенными горлами. По дыре в тонкой стенке хлева, по следам вокруг я понял, что виновником этой резни был леопард. Он не съел ни одну овцу или козу, а просто убил их всех из любви к разрушению.
Я надеялся, что следующей ночью он вернётся, чтобы поесть. Я решил, что если он вернётся, я ему отомщу. Поэтому я оставил туши на своих местах и установил у входа в хлев очень мощную ловушку, похожую на огромную крысоловку и достаточно крепкую, чтобы удержать леопарда, если он попадётся неё лапой. Прочной цепью я присоединил её к столбу, который был врыт в землю снаружи. Когда наступила темнота, все, кто был в моей боме, тревожно вслушивались, ожидая, когда леопард попадётся в ловушку. Мы не были разочарованы. В полночь мы услышали клацанье мощной ловушки, за которым последовали неистовые рычание и прыжки. Я весь вечер просидел с винтовкой и зажжённым фонарём, поэтому немедленно бросился туда в сопровождении чокидара (сторожа), который нёс фонарь. Когда мы приблизились к хлеву, леопард неистово прыгнул в нашу сторону, насколько ему позволяла цепь. Это так испугало чокидара, что он в ужасе убежал, оставив меня в полной темноте. Ночь была такая же тёмная, как предыдущая, и я абсолютно ничего не видел. Но я знал, где примерно находится зверь, и стрелял в него, пока не опустошил магазин. Насколько я мог различить, он пытался пролезть через разрушенную стену хлева. Но вскоре мои пули сделали своё дело, его сопротивление слабело, а потом всё затихло. Я крикнул, что леопард мёртв, и тут же все в боме вскочили и с фонарями побежали сюда. Вместе с другими пришёл один мой мастер-индус, который воскликнул, что тоже хочет отомстить, поскольку некоторые козы принадлежали ему. После чего он навёл на мёртвого леопарда револьвер, крепко зажмурился и выстрелил четыре раза подряд. Естественно, выстрелы не попали в цель, но сильно испугали наблюдателей, которые быстро разбежались кто куда. Утром, когда я собирался свежевать леопарда, мимо проходила группа голодных камба. С помощью жестов они попросили разрешения выполнить эту работу, взамен взяв себе мясо. Я, конечно, согласился, и через несколько минут туша была аккуратно освежёвана, а измождённые туземцы жадно набросились на сырое мясо.
Дикие собаки тоже производили большие разрушения, часто нападая на наших овец и коз. Много ночей я слышал, как они охотятся на своих жертв возле моего лагеря. Когда ими двигал голод, они никогда не бросали преследование и нападали на всех, на людей и на зверей. Однажды я был на станции Цаво – к сожалению, без винтовки – и увидел собаку, которая стояла в тридцати ярдах от меня. Это был красивый зверь, крупнее коли, с чёрной шерстью и белым кончиком на пушистом хвосте. Я жалел, что не прихватил винтовку, поскольку очень хотел заполучить экземпляр, но больше такого шанса мне не представилось.
Глава XI
Суахили и другие туземные племена
Я всегда живо интересовался различными туземными народностями Африки и поэтому использовал любую возможность, чтобы изучить их нравы и обычаи. В Цаво я почти не мог этим заниматься, потому что окрестности были практически необитаемы. Однако среди моих рабочих было много суахили, несколько камба, ньямвези и других, так что скоро я более или менее познакомился с образом жизни этих племён. Суахили живут, в основном, на побережье Британской Восточной Африки и в Занзибаре. Это смешанный народ, потомки арабских отцов и негритянских матерей. Их название происходит от арабского слова «суахил» – «побережье». Они настолько простодушны, что некоторые считают, что их название – это искажённые слова «сауа хили», то есть «те, которых все обманывают». Мужчины, как правило, обладают великолепной физической формой, их часто используют в караванах как носильщиков. Эти люди беспечны, веселы, расточительны, они очень любят лакомства и не упускают шанса насладиться ими. Их жизнь – это путешествия с побережья и обратно. С побережья они несут тяжёлые грузы еды и других товаров, а обратно – такие же тяжёлые грузы слоновой кости и всего остального, что дают внутренние районы страны. Они проводят целые месяцы в этих экспедициях, и, поскольку они не тратят денег в пути, у них скапливается много рупий до возвращения в Момбасу. Эти рупии исчезают с удивительной скоростью, и когда у них больше не остаётся денег на развлечения, они присоединяются к другому каравану и начинают новое сафари к Великим Африканским озёрам или даже дальше. Много раз я видел, как они тащились по старой караванной дороге, которая пересекает Цаво в полумиле от железнодорожной станции. Здесь, возле брода всегда объявлялся привал, и они могли искупаться в холодных водах реки.
Носильщики-суахили
Ничто, кажется, не может поколебать духа суахилийского носильщика. Его жизнь трудна, его ноша тяжела, но когда он сбрасывает её и принимается за пошо (еду), он сразу же забывает обо всех неприятностях. Он начинает смеяться, петь и шутить, как будто он самый счастливый и самый удачливый из смертных. Таким был мой повар Мабруки, и его весёлый смех был довольно заразителен. Помню, как однажды он открывал для меня банку с галетами. Он не смог открыть её пальцами, поэтому схватил крышку своими великолепными зубами и резко дёрнул. Боясь, что он сломает зуб, я крикнул, чтобы он прекратил. Но он не понял моего беспокойства и серьёзно уверил меня, что он ни в коем случае не испортил бы банку.
