В Великобритании атмосфера для сбора денег тогда была неблагоприятной, и основная тяжесть этого труда легла на Джорджа Гринфилда. Так как мы не собирались предавать широкой гласности задуманную нами экспедицию, до тех пор пока не возвратимся с тренировок из северо-западной Гренландии, единственным источником финансирования были собственные средства – авансы под авторские гонорары или плата за право первой публикации рукописей и первой постановки киносценариев. Переговоры по заключению этих договоров вел Джордж, и его доклады на заседаниях комитета мы всегда выслушивали с живейшим вниманием. Однако банкиры, участвовавшие в нашем комитете, вполне естественно не были склонны рекомендовать какому-нибудь банку выдать ссуду под обеспечение авторскими договорами до тех пор, пока эти договоры не будут подписаны и застрахованы на тот случай, если экспедиция не состоится. В результате экспедиция получила наличные деньги лишь за несколько дней до вылета в Гренландию двух моих спутников – Роджера Тафта и Аллана Джилла.
До этого ни тот, ни другой лично не участвовали в подготовке нашей экспедиции, так как Роджер преподавал в Камберленде, а Аллан в это время был в Арктике. Даже Фриц Кернер, четвертый участник нашей партии, с которым я уже обсуждал экспедиционные проблемы во время моих непродолжительных посещений Лондона, покинул Англию, захваченный потоком «утечки мозгов». Он уехал в США, чтобы занять должность ассистента кафедры гляциологии в университете штата Огайо.
Что касается меня, то я должен был работать, сидя в комнате в доме своих родителей, служившей мне конторой. Задача была не из легких. Каждое письмо нужно было обдумать с большей осторожностью, чем в том случае, если бы у меня были наличные деньги для оплаты заказываемого снаряжения или продовольствия. Через некоторое время, чтобы войти в ритм, мне пришлось нанять двух секретарш, работавших в свободное для них время, и принимать по три успокоительные пилюли в день.
Последние недели перед нашим отъездом в Гренландию были наполнены такой лихорадочной работой, что мне каждый день приходилось нанимать машину и проделывать стотридцатимильный путь до Лондона. В этом случае я оставлял на магнитофонной ленте или в виде чернового машинописного текста несколько десятков писем, которые секретарша должна была перепечатать. С секретаршей я иногда встречался за пивом и бутербродами, давал ей список работ, которые она должна была сделать для меня, а весь остаток дня носился по Сити. Около шести часов я снова встречался с ней в конторе сэра Вивьена Фукса, и мы обсуждали события дня, обедали, не переставая говорить о делах, затем работали весь вечер почти до двенадцати часов, когда я пускался в обратный путь в Личфилд. Часто я засыпал за рулем и оказывался на щебеночной полосе, шедшей вдоль края автострады. Со временем у меня появилась привычка заезжать на станцию обслуживания, скрючиваться на заднем сидении машины и урывать несколько часов для сна, прежде чем продолжить путь в холодном тумане раннего утра. Вернувшись в Личфилд к семичасовому завтраку, я работал до десяти или одиннадцати часов, а затем снова катил в Лондон.
В последние недели то и дело возникали разного рода неполадки. Поставщики звонили по телефону, что не могут уложиться в условленный срок; из авиационных компаний звонили, что погрузить нарты в самолет невозможно; конечно, мне беспрерывно присылали накладные с привычным штампом «последнее напоминание»; происходили и финансовые затруднения, о которых слишком неприятно вспоминать. Самый тревожный момент наступил, когда Аллан Джил л позвонил мне из Монреаля и сообщил, что ему предложили руководство американской научной экспедицией под названием «Голубой лед», которая должна была провести зиму на Гренландском ледяном щите. В его распоряжении было всего несколько дней, чтобы решить, принимает он это предложение или нет. Если бы я в то время не был так взвинчен в результате перегрузки, я, вероятно, отнесся бы к этому гораздо спокойнее.
Роджера я знал много лет: в 1955 году мы вместе возвращались из Антарктики на «Шеклтоне», где провели свой первый год, правда, на разных базах. Второй и третий годы мы провели вместе на берегу Хоп-Бей на Земле Грейама. Тогда нам было по двадцать с небольшим лет и нас не одолевало еще профессиональное честолюбие. Мы были вполне довольны той работой, которую выполняли, и санными путешествиями.
Я помню Роджера худощавым и мускулистым валлийцем с живым умом и внушительной физической силой. Это был спокойный человек, обладавший неисчерпаемым запасом анекдотов об исторических лицах. Вскоре после возвращения из Антарктики, где он провел три с половиной года, он поступил на лоцманский катер «Мисчиф», находившийся под командованием майора X. У. Тилмана. Плавая на этом катере, он побывал во многих местах, посетил субантарктические острова Кергелен и Крозе и проплыл на этом катере в общей сложности 21 тысячу миль. Позже Роджер прошел с Тилманом 7 тысяч миль в Арктике, он побывал на западном берегу Гренландии и на Баффиновой Земле, совершил несколько поездок в Лапландию, провел одно лето на Шпицбергене. Самым последним его путешествием было пересечение Гренландского ледяного щита с санями, которые тащили люди. Прошло немало лет со дня нашей последней встречи, и, безусловно, мы оба сильно изменились. Он слишком часто увлекался неосуществимыми планами и, чтобы не мучиться разочарованиями, выработал в себе защитную реакцию.
Аллан и Фриц были закадычными друзьями; они начали карьеру полярников на берегу Хоп-Бей на Земле Грейама. Фриц, вместе с которым я прожил всего месяц в самом конце моего первого пребывания в Антарктике, продолжавшегося два с половиной года, зимовал в Хоп-Бей с Роджером, когда тот проводил уже третий год на Земле Грейама. А затем Фриц остался там на вторую зиму, тогда Аллан был одним из участников партии. В общем мы были уже не новички, и в сумме мы четверо проделали на собачьих упряжках несколько тысяч миль.
Аллана ничуть не обескуражило, что ему сразу же после возвращения из Арктики, где он пробыл длительное время, надо мчаться со скоростью 80 миль в час в Лондонский аэропорт, чтобы успеть на рейс в «Ultima Thule».[6] Я сидел за рулем. Началась отчаянная спешка, но в последние минуты возникло столько препятствий, что мне пришлось отменить свой полет. Это происходило 17 октября. Роджер и Аллан улетели, а я вернулся к своей работе.
Нам нужно было вылететь из Лондона до 17 октября, потому что в поселок Канак, находившийся в 80 милях к северу от Туле – американской стратегической военно-воздушной базы, мы должны были попасть до 24 октября. Нам надо было построить хижину, прежде чем солнце покажется там в последний раз в этом году. Выбор места определился тем, что я хотел провести зиму вместе с полярными эскимосами, которых в наше время осталось немного. Они живут здесь вокруг пяти поселков, из которых Канак – самый большой; он является также административным центром округа Туле. Там, насколько мне удалось выяснить в Копенгагене в министерстве по делам Гренландии, а также в гренландском департаменте торговли, проживало несколько датчан, имелись радиостанция и больница. Значительно больше я знал о поселке Сьорапалук, так как его жители были описаны в книге француза Жана Малори, изданной в 1955 году. Эта книга – «Последние короли Туле» – представляет собой чрезвычайно интересное описание зимовки автора среди полярных эскимосов. По первоначальным планам я собирался зимовать в этом поселке, но затем мне пришлось отказаться от этого только из-за плохой связи со Сьорапалуком. Сюда заходит лишь одно судно в год. Если не считать случаев крайней необходимости, то базирующиеся в Туле вертолеты военно-воздушной спасательной эскадрильи прилетают сюда с праздничным визитом только на рождество, между тем как в Канак они прилетают довольно часто даже зимой.
