Клод. Ты просто испорченный ребенок.
Осмонда. Я вижу, ты тверд в своих принципах, это замечательно.
Клод. У тебя словно упразднили совесть…
Осмонда. Совесть… Признайся, что ее рекомендации подчас подозрительны. Может быть, я ошибаюсь, но даже твой пример…
Клод. Так вот урок, который ты извлекла из моей жизни.
Осмонда. Я считаю, что главное — не самообольщаться… я хочу сказать…
Клод. И ты воображаешь, что не обманываешь себя, утверждая, что собираешься отдаться этому человеку из сострадания, по душевной доброте?
Осмонда. Ничего подобного я не говорила. Ясно, что если бы он мне не нравился… Я только хотела обратить твое внимание на то, что даже с точки зрения веры в добродетель, в любовь к ближнему, в весь этот «базар», как выражается Фред, — так вот, даже с этих позиций мое решение совершенно оправданно. Возьмись за него с этого конца — если другой обжигает тебе пальцы. В конечном счете я тоже собираюсь создать нечто вроде семейного очага: разумеется, тебя не пригласят его благословить, но в общем… Бедный папа, ты мне напоминаешь тех обитателей пансионата в Эвиларе, которые каждое утро выходили смотреть на Альпы сквозь цветные стекла веранды… сквозь эти стекла пейзаж казался им волшебно прекрасным, в то же время они сожалели, что это не природный эффект. Что лучше? Ты, как они, сам не знаешь, что предпочесть, и страдаешь. Видишь ли, разница между нами в том, что я больше не способна принимать все это всерьез. Может быть, потому, что слишком наслышалась разглагольствований о наших обязанностях, о нашем долге перед Богом и прочем в том же духе. Когда ты слышишь, как о твоей душе говорится каждое воскресенье, от десяти до одиннадцати, не считая ежедневных молитв… Есть слова, мысли… не знаю, но мне кажется, что перед ними следовало бы всякий раз испытывать головокружение, трепет… Так нет же! Твоя воскресная проповедь — что-то вроде кухонных расчетов. Я думаю, что если бы это не было некой рутиной — даже для тебя, — если бы я видела рядом кого-то, кто жил бы в страхе или в ослеплении… Но религия, подобная твоей, — она ничего не меняет в жизни. Так, просто задник, больше ничего. Впрочем, вот этот Добрый Самаритянин напоминает тебя, правда, лишь до определенной степени… Не смотри на меня с таким несчастным видом, папа; это — шантаж, это недостойно тебя.
Клод. Если ты уйдешь, у меня ничего не останется.
Осмонда. Но будет хуже, если я не уйду. Жизнь втроем, теперь… после всего, что нами было сказано. Чтобы жить вместе, надо все же сохранять минимум иллюзий относительно друг друга. И к тому же — подумай о том, что мне предстоит благородная задача: заменить девочкам маму, которая не вернется. Вот тебе пища для раздумий — изволь! В конце концов, в цветных стеклах нет ничего худого. Не надо стыдиться ими пользоваться. (Молчание.)
Входит Эдме. Впечатление такое, что она вот-вот упадет.
Эдме. Кто сейчас приходил?
Осмонда. Господин Мегаль зашел на минуту.
Эдме. Кто ему разрешил прийти?
Осмонда. Мне нужно было с ним поговорить в присутствии папы.
Эдме. Так ты тоже был здесь?
Клод. Да.
Эдме. Что все это означает?
Осмонда. В твое отсутствие было принято решение. Пожалуйста, я готова посвятить тебя, но предупреждаю, что отказываюсь дискутировать на эту тему.
Эдме. Ты отказываешься?!
Осмонда. Категорически. Господин Мегаль приглашает меня в качестве учительницы к своим детям.
Клод (вполголоса). Это не вся правда.
Эдме (Клоду). И ты ей разрешаешь? Так вот твой авторитет, твое влияние на нее!..
Клод (вспылив). У меня нет никакого влияния на дочь господина Сандье! Я только констатирую, что она достойна своей матери и идет по ее стопам.
Эдме. Клод!..
Клод. А теперь, Эдме, выслушай меня: я пользуюсь, вероятно, последней возможностью сказать тебе, что я думаю, — поскольку не собираюсь дольше оспаривать тебя у жертвы, по поводу которой ты так расчувствовалась в последние дни.
Эдме. Что?.. Ты хочешь бросить меня?
Клод. Я не вправе лишать этого умирающего забот, которыми тебе не терпится его окружить.
Осмонда. Папа, у тебя снова такое выражение лица… ты не владеешь собой.
Клод (грубо). А ты здесь при чем? Ступай, договаривайся с этим субъектом об условиях.
Осмонда. Условиях?
Клод. Уж не думаешь ли ты, что он собирается брать тебя на равных?..
Осмонда (с оскорбительной мягкостью). Ничего. Я не сержусь на тебя. (Уходит.)
Эдме. Клод, удержи ее!
Клод. Можешь пустить в ход свою власть.
Эдме. Останови ее!
Клод. С сегодняшнего дня мне безразлично, что делает твоя дочь и что делаешь ты; я больше не имею к этому никакого отношения.
Эдме. Ты жесток!
Клод. Вот один из немногих упреков, которых я от тебя еще не слышал.
Эдме. Вспомни, ты ведь простил меня.
Клод. И она это говорит всерьез… Так ты не понимаешь, что сейчас уже одно слово «прощение»… но нет, довольно! меня тошнит от всех этих объяснений.
Эдме. Меня тоже, поверь.
Клод. То, что я тебе только что сказал — это совершенно искренне. Теперь, когда она нас покидает, нет смысла продолжать совместную жизнь. У тебя, насколько я понимаю, большие обязательства в отношении другого человека, отныне ты можешь выполнять их без помех. Что же касается меня, то я, вероятно, откажусь от пасторства.
Эдме (с испугом). Быть не может!
Клод. Те слабые силы, которые, как мне казалось, еще были у меня — я чувствую, что они меня оставили.
Эдме. Ты не можешь так внезапно утратить веру, это немыслимо!
Клод. Я не знаю. Возможно, истинная вера мне никогда не была дана.
Эдме. Истинная вера… Но вспомни, когда мы были с тобой невестой и женихом — как ты говорил о жизни, с какой убежденностью ты произносил некоторые слова… ты был искренен!
Клод. Я был искренен, я был счастлив тогда.
Эдме. Твои глаза сияли, мне казалось подчас, что я вышла за тебя из-за этого взгляда… Никто в моем окружении не говорил как ты; лица у них были невыразительны. Ты же, одна лишь твоя интонация… ты словно открывал передо мной мир.
Клод. Но десять минут назад Осмонда уверяла меня, что именно эти фразы, слишком часто повторяемые, отвратили ее от веры.
Эдме. Это были не они: те были новыми тогда — новыми, нестертыми.
Клод. Я открывал для тебя мир? Что это был за мир?
Эдме. Я не знаю.
Клод. Но вспомни дальнейшее. Первые месяцы нашего брака. Сомнения, охватившие меня. Длительные прогулки, которые ты совершала в одиночестве и возвращалась усталая, печальная, с непроницаемым лицом. На все, о чем я спрашивал, ты отвечала односложно; во мне накапливалась горечь.
Эдме. Ты мне не говорил об этом.
Клод. Любил ли я тебя в то время? Любила ли ты меня? Мы этого не помним, мы, может быть, не знали этого никогда. (Молчание.) Ты связала со мной свою жизнь, уверовав во взгляд, в интонацию. Взгляд, обещавший… что? Это таинственное обещание не было выполнено: вот и вся история нашей совместной жизни… (После паузы.) И то же — когда я думаю о Боге. Я верил порой, что он говорит со мной — возможно, это была лишь экзальтация; она вводила в заблуждение. Кто я? Когда я пытаюсь постичь себя, я ускользаю от себя… Минуту назад мне казалось, что я ненавижу тебя; казалось, что я готов тебя убить, выгнать, топтать ногами… И вот это прошло… Ты не находишь, что ему везет?
Эдме. О ком ты?
Клод. Ты знаешь.
Эдме. Почему ему везет, Клод?
Клод. Потому что он скоро покончит со всем этим.
