Читаем без скачивания Сокровища древнего кургана - Виктор Сидоров

Увидав мою рожу, она не заойкала испуганно, не стала соболезновать и жалеть, а сказала только:

— Пойдем к нам, умоешься.

Я замотал головой — еще чего! Вдруг кто-нибудь из ее семьи дома и объясняйся, что да почему. Буланка поняла:

— Никого нет. Один дедушка. Он в постели: болеет. Идем, не волнуйся.

И я пошел. По дороге Буланка то и дело заглядывала мне в лицо. Наконец не выдержала, спросила:

— Это правда — из-за Эвочки?

Если бы взглядом можно было убивать, то я уложил бы Карасина на месте. Что за человек — ни одного слова держать не может! Чувствуя вину, Карасин поотстал от меня шага на два, да еще и голову повернул в сторону, чтобы я не видел его лица.

Двор у Буланки был большой и ухоженный. Умывальник я заметил сразу же: он висел на невысоком столбике, вкопанном неподалеку от аккуратненькой бревенчатой баньки. Пока я обмывал свое распухшее лицо, Буланка принесла флакончик с йодом. Она вынула из-под коротенького рукавчика носовой платок, осторожно промокнула им ободранную щеку.

— Как бурундук, — сказала. — В полосочку…

Везет мне: у Эвки я — суслик, у этой — бурундук. Однако улыбка моя мгновенно угасла. От йода у меня дух захватило и на глазах выступили слезы.

— Больно? — спросила жалобно Буланка.

Я разозлился:

— Да отстань ты со своими дурацкими вопросами!..

Буратинный носик Буланки огорченно сморщился.

— Прости, я больше не буду, — совсем как маленькая произнесла она.

Мне стало неловко: вот взял и снова обидел ее.

— Не обижайся, Лиля… И спасибо. Большое…

Буланка расцвела, будто услышала невесть что такое. И морщинки с ее остренького носа сейчас же сбежали.

До дома я добрался вполне удачно: никто из знакомых вблизи меня не видел. Чувствовал я себя нехорошо и с ходу прилег на диван. Карасин засобирался домой, хотя я видел, что ему хочется что-то сказать мне.

— Что? Говори, не мнись.

— Ладно, завтра, — и осторожно прикрыл за собой дверь. Я тут же забыл и про Карасина, и про его странное обещание что-то рассказать мне завтра.

Глава шестнадцатая

Подлость

Утром я поднялся с трудом: болели голова, бок, грудь. Вышел во двор: тихо, со степи веет чуть приметный ветерок, тянет дымом и полынком. Присел на ступеньку, подставил лицо солнцу. Скрипнула калитка. Я открыл глаза — Карасин. Рано прибежал. Молодец.

— Ну как? — спросил он, разглядывая меня.

— Худо. Не жалел, гад, ботинок… Садись. — Я отодвинулся, освобождая место.

Но Карасин не сел, произнес неожиданное:

— Слышь, Брыська, ты на меня не будешь обижаться?

— Здоров были! Это за что? За вчерашнее добро, что ли?

— Да нет… другое… Говорить не хочется… — Карасин по привычке оглянулся по сторонам, словно боясь, что кто-то еще услышит, сказал виновато:

— Ты только не очень… В общем эти, ну как их, экспонаты, что ты нашел в кургане, — мы подсунули…

Если бы меня трахнуло поленом по голове, я, пожалуй, был бы не так ошарашен.

— Врешь?! — еще не веря в такую подлость, выкрикнул я.

— Точно. Клюня придумал. Когда он рассказал нам про Желтый курган, про сокровища и что ты хочешь добыть их. Игорь с Толяном здорово развеселились, хохотали и придумывали всякие шутки. Игорь сказал: «В вашей дыре до того скучно, что и Брыська со своими глупыми раскопками — развлечение. Пусть копает на здоровье. Когда доберется до захоронения — придем мы и поможем». Я тогда еще спросил Игоря, чего, мол, тогда помогать, если Брыська сам все раскопает. Игорь поморщился, ты знаешь как, потом сказал: «Ты, однако, непроходимо туп, Карасин. Поможем собрать ценности, если они там окажутся. Теперь ясно?» Клюня тут и придумал эти «экспонаты». Сказал: «Брыська будет быстрее копать. Они его воодушевят. Я его знаю».

Я слушал Альку, молчал, а у самого кулаки сжимались от обиды и злости: что придумали! А Карасин, между тем, продолжал:

— Кринку Клюня у бабки Никульшихи упер. (Ну точно, подумал я.) Мы разбили ее и закопали в кургане. А бересту Толян добыл. У кого-то из туеска выдрал. Игорь взял ее с собой, чтобы Колька что-нибудь написал на ней старинными буквами да позаковыристей. Тот и постарался. Здорово получилось, просто как по-настоящему. Верно ведь?..

Я спросил сдержанно:

— Ты хоть знаешь, что там написано?

Алька отмахнулся презрительно:

— А, ерунда, наверное, какая-нибудь… — И неожиданно прыснул: — Ну и смехота была.

— Что за смехота?

— Да как ты склеивал кринку, а потом носился с той грязной берестой. Мы с Клюней прямо животы надорвали.

Так вот кто за мной подглядывал тогда! А я-то думал, что мне показалось. Веселились, животы надрывали…

— Все у тебя?

— Все! — повеселел Карасин.

— Эх, и сволочи же вы!..

Карасин обидчиво выкрикнул:

— Я-то при чем? А?! Ведь не я все это выдумал.

— Ладно, — сказал я. — Не ты, так не ты… Слышь, Алька, иди домой, мне что-то нехорошо.

Алька кивнул и быстренько ушел. А я стоял, бездумно глядя на калитку. Мне еще никогда не было так тяжело, так обидно, как сейчас.

Потом я пошел в сараюшку, достал проклятую кринку, взял молоток и изо всей силы хрястнул по ней. Я дробил ее в мелкие крошки, а у самого, против воли, катились слезы.

— Ладно, — бормотал я, — увидим, увидим еще!.. Я покажу вам, покажу, это самое…

Что «увидим», что «покажу» — я не знал.

Все сложилось к одному: болезнь мамы, драка, этот подлый обман. Настроение такое — хватайся за голову и реви в голос, на весь дом.

Совсем я невезучий. Ни в чем. С самого детства. Помню, еще в детсаде я очень хотел на новогоднем празднике быть Винни-Пухом. Я так просил нашу воспитательницу Ираиду Федоровну, просто умолял, а она мне — Зайца. Я не надел костюмчик косоглазого с круглым ватным помпончиком вместо хвоста и весь утренник проплакал. С той поры, поди, и пошло: то беда, то неудача.

Из дома я не выходил — читал, смотрел телевизор и работал в огороде: полол, подвязывал помидоры, поливал. Радовался: приедет мама, а у меня полный порядок, нисколько не хуже, чем у нее бывало.

Работаю, а сам представляю, как зайдет она сперва в дом, потом в огород и ахнет: «Какой ты, Костик, молодчина. Я совсем зря волновалась».

Однажды я поливал грядку с огурцами и вдруг услышал знакомый скрип калитки. Меня обнесло жаром — мама! Бросил ведро, выскочил во двор — Эвка.

— Здравствуй, Костя…

Она, видимо, что-то почувствовала, спросила:

— Ты не рад, что я пришла?

Я заторопился:

— Откуда взяла?! Наоборот. Я всегда рад.

Она сегодня была какой-то не такой, как обычно — не веселой, не колючей. Глаза ее смотрели грустно.

Эвка несколько раз внимательно посмотрела мне в лицо, задерживаясь на изодранной щеке, но ничего не спросила и не сказала. От этих взглядов мне становилось не по себе: о чем она думает? Хоть бы уж шутила, что ли.

В дом Эвка зайти отказалась. Спросила о маме, о раскопках, поинтересовалась: не начали ли мы с Буланкой собирать экспонаты для музея.

— Семен Митрофанович уже беспокоится: очень медленно движется дело… — И тут же без всякого перехода сообщила: — А наш школьный отряд завтра уезжает работать на вторую бригаду. Я так люблю жить на полевых станах… — И снова неожиданный поворот: — У тебя как с продуктами? Может, чего-нибудь надо? Ты не стесняйся, говори.

— Ничего мне не нужно. Все есть. Да и Детеныш не даст умереть с голоду — каждый день чего-нибудь приносит, хоть ругайся.

Эвка вздохнула, провела рассеянным взглядом по двору.

— Да… Ну, мне пора…

Я огорчился.

— Так быстро? Зачем приходила?

— Просто. Проведать. До свидания, Костя, — и легко прикоснулась пальцами к моей щеке.

Я вышел за калитку и долго смотрел вслед. Совсем странная. Что с ней? Может, какая беда, а я и не догадался спросить. И мое настроение стало еще хуже.

Глава семнадцатая

«На деревню дедушке…»

Маме все еще не получшело. Желтая, худая, на лице одни глаза — большие, печальные. А в них тревога: как я?

— Да хорошо, хорошо, мам. Все хорошо. Огород зеленый, разросся, что межей не найдешь. Видишь, уже редиску тебе привез, лук вот… Поливаю каждый вечер. Особенно огурцы. Плети уже вон какие — с метр, поди. А полоски на щеке — ерунда. Просто шоркнулся о стенку сараюшки, когда воду нес. Ты только не беспокойся обо мне, выздоравливай поскорее. Скучно без тебя…

Мама то гладила меня по голове, то ласково трогала глаза, губы, то просто держала мою ладошку в своей руке и спрашивала обо всем: о селе, о соседях, о доме и, конечно же, больше всего обо мне, чем я занимаюсь, что ем, не бедокурю ли, не дерусь ли…

Я нынче никак не думал побывать у мамы, да вдруг утром нежданно-негаданно к дому подлетела председательская «Волга». Я выбежал во двор, а там уже Василий Кузьмич Батраков.

— Костя, а ну живо собирайся — в райцентр поедем. Пока я там буду дела решать, ты у мамки погостишь. Я забегал растерянно, не зная за что схватиться: умываться ли, одеваться ли во что-нибудь покрасивее, или гостинец маме собирать.