Отец Гая был офицером королевского военно-морского флота. Он участвовал в Первой мировой войне, получил звание капитана первого ранга, отличился и за большие заслуги был награжден орденом Нила. Он умер в тот самый год, когда Гай поступил учиться в Итон — самую престижную и привилегированную частную школу Англии, которая расположена рядом с Виндзорским королевским дворцом. Итон оканчивали многие премьер-министры и министры Англии. Через год Берджес покинул Итон.
Само по себе это решение мальчика было необычным. Из Итона добровольно уходили немногие. Но Гай решил избрать военную карьеру и поступил в Дортмутский военноморской колледж. Это учебное заведение оканчивали в свое время английские короли, герцоги. Потом, много лет спустя, в него поступит и наследник престола принц Чарльз. Учился Берджес превосходно, но зарекомендовал себя не только успехами в учебе, но и своей самостоятельностью, решительностью, сразу показав, что он «личность». Несколько лет провел он в Дортмуте, но с годами понял, что военная карьера не для него, и решил вернуться в Итон.
Говорят, что из Итона иногда — правда редко — уходили, но еще никогда не возвращались, и быть вновь принятым в колледж было далеко не легким делом. Помогло ему то, что о нем еще помнили в Итоне и были настолько высокого мнения о его прошлых успехах, что в порядке исключения разрешили вновь поступить в колледж. Директор Итона был в восторге от его знаний и успехов в учебе. Любопытно, что даже много лет спустя, когда Берджес после своего побега в Москву был объявлен «изменником родины» и «предателем», он продолжал хорошо отзываться о Гае, утверждая, что во всей этой истории с его побегом что-то не так.
В Итоне Гай был удостоен одной из самых почетных стипендий — имени выдающегося английского премьера Гладстона и получил право на поступление стипендиатом в Тринити-колледж Кембриджа. В Кембриджском университете в конце первого года обучения, как обычно, были подведены итоги, и по результатам экзаменов он был объявлен одним из первых. Второй год, когда он изучал историю, результат был таким же. Так же блестяще он закончил и следующий год обучения. Где бы он ни учился — в Дортмуте, Итоне или Кембридже, — всегда определение «первый» сопутствовало ему. Биограф Берд-жеса, далеко не склонный преувеличивать его достоинства, вынужден признать: «Все преподаватели (Кембриджа. — В.І7.) стремились «заполучить» Берджеса под свое научное руководство, поскольку в те дни между ними было принято соревноваться в том, кто сможет распознать наиболее способных студентов и выпустить блестящих интеллектуалов будущего. Берджес казался им кладом».
В конце обучения Берджесу за его выдающиеся успехи была предоставлена так называемая «исследовательская стипендия», которая давала не только возможность учиться, но и право заниматься преподавательской и научной деятельностью.
В 1934 году, на год раньше Бланта, Берджес отправился в Советский Союз, а затем в Германию, чтобы своими глазами увидеть разницу двух систем, двух государственных устройств — советского и фашистского. В Москве он встретился с И.А. Пятницким, который с 1921 года бессменно до дня, когда он был репрессирован, заведовал отделом международных сношений Коминтерна, ведавшим нелегальной заграничной агентурой. После пребывания в Москве тон политических выступлений Берджеса значительно изменился. Его доклад об СССР был выдержан в более спокойных тонах, далеких от восторга. За два года до этого, выступая на встрече «апостолов», он открыто изложил свое коммунистическое кредо. Теперь он перестал говорить о своих коммунистических убеждениях и вообще все чаще стал заявлять, что отошел от какой-либо политической деятельности. Биограф Берджеса довольно точно оценил эту метаморфозу: «Открытое дезавуирование Берджесом коммунизма указывает на точную дату его вербовки в качестве советского агента».
В душе Берджес продолжал оставаться коммунистом, но публично чем дальше, тем больше высказывался как правый, как консерватор. Один из хороших знакомых Берджеса Сирил Конноли встретил его, когда тот работал на Би-Би-Си, и так вспоминал об этой встрече: «Случилась ужасная вещь! Берджес стал фашистом!.. Он теперь… восхвалял «реализм современных нацистских лидеров». Он предполагал даже посетить нацистский слет в Нюрнберге.
Небезынтересно отметить, что этот «поворот» в мировоззрении, точнее, очень удачная маскировка, произошла не без ведома Бланта, а может быть, и не без его подсказки.
Эндрю Бойл, написавший книгу «Четвертый» и называвший Бланта «Морисом», отмечал: «Морис был единственным, кто знал действительную причину этого стремительного и рискованного поворота во взглядах своего близкого друга Гая Берд-жеса».
В 1935 году Берджес покинул университет. Москва посчитала, что на академическом поприще он не сможет принести той пользы советской разведке, которой от него ожидали. Он обратился — видимо, не без совета Лубянки — в консервативную партию, сначала в ее исследовательский отдел, затем в штаб партии, предложив свои услуги, но безуспешно. Затем он стал личным советником миссии Виктора Ротшильда (с которым был дружен) по экономическим вопросам. И наконец, приобщился к журналистике. В 1935 году Берджес стал корреспондентом Би-Би-Си.
Его отличали очень ценные для журналиста (и разведчика) качества — коммуникабельность, умение завязывать знакомства и связи в различных кругах общества, в том числе в самых высоких. Работа журналиста давала ему большие возможности и для поддержания контактов со своими связниками из Центра. Издавна считалось, что журналистика сродни разведке и всегда использовалась в качестве прикрытия шпионской работы. Берджес в этом отношении не был исключением.
Многим выдающимся людям — а Гай Берджес, несомненно, был таковым — свойственны отклонения от общепризнанных норм поведения и мышления. Биограф Берджеса по этому поводу довольно резко, но в общем справедливо отметил: «В Гае Берджесе было что-то ненормальное». «В молодости он был вечным непоседой, склонным к озорству, позднее друзья Берджеса отмечали его иногда скороспелые, не всегда продуманные решения». Обычно с возрастом эти качества сглаживаются или исчезают. С Берджесом этого, однако, не случилось. В доказательство этому можно привести немало примеров. Во время поездки в СССР он был задержан московской милицией за не совсем скромное поведение в парке культуры и отдыха. Был он очень навеселе.
Были и другие, более серьезные срывы. Как-то он вдруг решил склонить к разведывательной работе в пользу СССР своего друга Горонви Риса, который был явно не готов к его предложению. На вопрос Риса, а знает ли еще кто-нибудь о его предложении, он не задумываясь ответил: «Немногие». Но при этом назвал имя очень уважаемого им общего друга «Мориса», то есть Бланта, тем самым дав ясно понять, что этот его друг — советский разведчик. Потом, видимо, спохватившись и поняв, что поступил опрометчиво, Берджес стал просить Риса не говорить об этом «упомянутому другу». Рис был озадачен. Его удивило, что Берджес так легко раскрыл имя советского разведчика; он решил, что Берджес либо неосторожен и ненадежен, либо все это неправда.
Между Берджесом и Рисом состоялся такой диалог.
Берджес: Есть кое-что, о чем я должен тебе сказать. Я агент Коминтерна и стал им со времени окончания университета.
Р и с: Я не верю тебе.
Берджес: Но я говорю тебе правду. Я хотел, чтобы ты работал вместе со мной, помоги мне.
Рис: Что ты имеешь в виду? Какого рода помощи ты от меня ожидаешь? Ты действуешь в одиночку? Если нет, то кто твои друзья?
Берджес: Ты задаешь слишком много вопросов.
Рис: Назови хотя бы одно имя.
Ответив отказом на предложение Берджеса, Рис решил все же обезопасить себя и составил о встрече с ним письменный отчет, передав его на хранение своему адвокату. Если бы адвокат вскрыл тогда этот конверт, то, может быть, на этом эпизоде и закончилась бы вся деятельность «кембриджской группы»16.
Видимо, осторожность и умение хранить тайну не были самыми сильными качествами Гая Берджеса. Ким Филби однажды рассказывал, что Берджес предложил установить связь между всеми членами «кембриджской группы». Они в большинстве своем действовали самостоятельно, и само название «кембриджская группа» было дано им впоследствии английскими исследователями. Предлагаемая Берджесом связь и объединение пятерых «кембриджцев» в единую группу могло бы привести только к тому, что любой «прокол» одного из агентов мог бы отразиться на всей группе.
Срывы Берджеса чуть было не привели к катастрофе в 1951 году, накануне его побега в Москву, о чем я расскажу далее. Но, пожалуй, наибольшей опасностью и для него, и для всей разведывательной деятельности «кембриджцев» было его злоупотребление спиртными напитками, доходившее иногда до крайних пределов.
