какой-то съемной квартире. Вроде не ограбление. Менты роют, я-то случайно узнал…
– От кого? Кто тебе сообщил? – торопливо задала вопрос Лика. То, что у Макса Фила нет источника в полиции, как она надеялась, уже поняла.
– Агентство «обс» сообщило, – хохотнул Филонов. – Бабка у меня в этом дворе живет, в доме напротив. Сидит у окна чуть не сутками. Увидела машину следственного комитета, позвонила – она у меня продвинутая, в курсе, что блог веду. Пока ехал, уже все убрались – и следаки, и зеваки. Бабуля мне имя убиенного назвала – ради внучка на улицу выползла, пошуршала в толпе у подъезда того дома.
– Версий никаких не озвучивали?
– Что-то про бабу, которая квартиру эту снимала, шептали. Якобы любовница его. Но видели в этот день и крупного седого мужика, входящего в подъезд. Бабуля его засекла. Ты с какой целью интересуешься, а?
– Крупного? – Анжелика почувствовала страх. – А почему седого?
– Потому что волосы белые, Демина, не тупи! У бабули зрение как у орлицы!
– Она рассказала о нем полиции?
– Конечно! А ты что, кого-то подозреваешь, а? Знаешь кого-то толстого и седого? Колись, подруга. Услуга за услугу!
– Не выдумывай, Макс! Кого я могу подозревать, я недавно из Канады приехала! – взяла она себя в руки. – Просто Дашевского помню. Заметный был парень в школе.
– А, понял… Ну так как насчет свидания?
– Нет, прости…
– Ну нет, так нет. Передумаешь – звони!
Анжелика задумчиво смотрела на фотографию мужа на заставке телефона. «Крупный… но не седой! Да и не мог он! Или мог, если что-то пошло не так?» – подумала она, ощущая необъяснимое беспокойство.
Глава 14
Павел все равно не выспался, так и проворочался с боку на бок. А обычно после ночных дежурств засыпал легко, отключался на полдня, поднимаясь только к ужину. Сегодня не дали забыться беспокойные мысли.
Беспокойство имело причину, даже имя – Игорь Калашин. Друг – не друг, так, приятель… а вот возьми ж ты, влез на его, Леднева, территорию – прямиком к Августине в столовую. Да еще вел себя по-хозяйски, не смущаясь его, Павла, суровых взглядов.
Не собирался вчера он заходить с ней в квартиру, но само получилось, когда понял, что не просто смотрит Калашин на нее, а нагло пялится. Екнуло сердце, побоялся оставить их наедине, да и любопытно стало – какие такие дела могут быть у майора к Августине? И, если он, Леднев, с самыми честными намерениями (ждал столько лет!), то все ее проблемы теперь его проблемы. Значит, должен быть в курсе, поддержать, если что. Судьба их свела. Точнее, ему, Паше, ее доставила прямо на койку, хотя и больничную. Цинично, да. Зато – честно.
Он знал об Августине многое, но не все. Был период, когда выпустил ее из поля зрения. Не так часто, как ранее под окнами ошивался, закрутился с учебой, работой – денег не хватало. После смерти мамы младший брат Вадим с бабушкой жил, Павел помогал как мог. Две ставки санитара в отделении гнойной хирургии Пироговки. Насмотрелся до тошноты, но жизнь стал ценить еще больше. И как Вадьку упустил?! Видел раз в неделю, вроде ничего не замечал – учился, правда, тот на тройки, так не всем в семье быть гениями! Позже оказалось, и тройки ему ставили из жалости – сирота же, мать потерял, такая беда.
Потом и бабушка оправдывала Вадика – мол, не смог с горем справиться, вот и пристрастился…
Когда узнал, что тот колется, взбесился! Протащил по всем врачам, в клинику определил. Вытряс правду – прямо рядом со школой барыга дурь толкал. В классе еще один парень и девчонка подсели. С их родителями поймали урода, отволокли в полицию. А он сдал всю цепочку и… Дашевского!
Как не убил его сразу… перспективного ученого, как на суде потом его начальство окрестило, чуть не оправдывая…
Он, Павел Леднев, все ждал, когда же наиграется этот бабник в любовь с Августиной, когда же совершит что-то такое, что выгонит его она сама взашей! Даже когда тот с ней жить начал, думал – вот-вот … А обернулось все вот так – тюрьмой. Мечтал Павел тогда, шагая с последнего заседания суда бодро, что завтра же к Августине пойдет – с цветами и кольцом. А дома бабушка заплаканная встретила – Вадика не стало. А вскоре и ее похоронил…
Он каждый день что-то пил – сначала водку, оставшуюся от поминок, а когда закончилась, стал таскать на работе спирт. Спалил заведующий нейрохирургией. Леднев безропотно поплелся за ним в кабинет, заложит начальству – уволят! Огорелов, не сказав ни слова, подвел его к фотографии на стене – крепкие парни в белых халатах выстроились полукругом за сидевшими на стульях преподавателями. «Вот этот и этот, – он ткнул пальцем в снимок, – спились. А этого узнаешь?» Павел всмотрелся в лицо крайнего слева. «Валек?!» – изумился вслух. «Да, санитар морга Валек. А был Валентином Сергеевичем Кругловым, кандидатом медицинских наук, завотделением общей хирургии в московской клинике. Все понял, Леднев? За тебя никто впрягаться по жизни не станет, только ты сам. Иди, свободен», – он невежливо подтолкнул Пашку к выходу.
В этот же вечер он с букетом и кольцом, как задумал раньше, направлялся к дому Августины.
У входа в подъезд столкнулся с ее бывшим опекуном. Зная только фамилию – Биргер, поздоровался коротко, а тот вдруг резко остановился. «Ты, кажется, учился с Августиной, так? – задал вопрос. Павел молча кивнул в ответ. – К ней идешь? Что при параде-то? Предложение делать будешь?» Откровенная насмешка в голосе Биргера покоробила, но он вновь согласно промолчал. «Не позорься. Она ждет ребенка от Дашевского. Правда, тот ее кинул!» – Биргер быстро пошел прочь.
Букет Павел забросил в палисадник, кольцо так и осталось лежать в кармане куртки. Тогда он твердо решил, что на этом – все.
Он продержался почти шесть лет! Уезжал на стажировку в Штаты, вернулся – стал ведущим нейрохирургом. Жил один, но не монахом. Знал, что преданно любим старшей медсестрой Леночкой, но максимум, что позволял ей – кормить его печеными пирожками. Он скоро должен получить отделение в московской частной клинике, а это совсем другие деньги и перспективы. И именно в эту состоявшуюся жизнь к нему вернули Августину. Она ему пока только благодарна, да. Но вскоре обязательно поймет, что он – лучший из мужчин, что были рядом. Да и кто был-то? Дашевский? Так нет его теперь, получил свое!
Калашин, конечно, мешается. Или он себя зря
