Читаем без скачивания Особо секретное оружие - Сергей Самаров

Опять женщина восточной наружности! Но он поймал ее взгляд...

Значит...

Значит, опасения не напрасны...

Виктор Егорович неторопливо движется в сторону недалекого магазина, где директором работает его соседка Людмила Николаевна. И слышит далеко за спиной попискивание набираемого номера на трубке сотового телефона. Даже затылком Алданов легко определяет направление. Это набирает номер та самая женщина восточной наружности.

Хочется обернуться, очень хочется обернуться и посмотреть этой женщине в красивые глаза. У восточных женщин всегда красивые глаза. В молодости Виктор Егорович по наивности думал, что они специально закрывают платком лицо, чтобы были видны только глаза, потому что лицо большей частью бывает некрасивым. Но обернуться – значит показать свое понимание ситуации...

И он идет, слегка напрягаясь, чтобы сдержать порыв...

2

– Он идет... – шепчет Талхид, второй саудовец.

– Вижу, вижу... – Голос Талгата слегка подрагивает, и тонкие длинные пальцы нервно перебирают клапан кобуры, словно он собирается оружие достать, хотя это вовсе и не входит в его намерения. Это от волнения. Что принесет эта встреча? Он привык в своей взрослой жизни, чтобы с ним считались, потому что всегда сам на себя берет ответственность за свои удачные или неудачные действия. Так было и во времена службы в армии, так было и потом, когда после лечения он вернулся к нормальной жизни. Все всегда просто чувствовали его характер и всегда считались с его мнением. А сейчас он должен встретиться с человеком, у которого нет причин считаться с ним, но сам он со стариком очень даже считается с самого детства. Больше чем с кем бы то ни было другим в своей жизни. И даже тогда, когда только оценивал свои поступки, мысленно представлял, как может их оценить старый Алимхан. Это всегда помогало не быть подлецом, когда подлость была, казалось, единственным путем к достижению цели. Помогало даже в ущерб собственным интересам, но и это же одновременно давало право уважать себя. Очень важно для каждого человека иметь перед собой такой авторитет, с которым считаешься даже тогда, когда он о тебе вовсе и не помнит. Наверняка не помнит, потому что мальчишек было много, а Алимхан один. Но это и не столь важно. Важно иметь перед собой этот авторитет и мысленно с ним советоваться...

Талгат медленно поднимается. Всматривается в дорогу и делает шаг в сторону тропы, чтобы спуститься загодя. Пусть старый Алимхан увидит его издалека. Он, конечно же, не испугается, нет... Не тот человек Алимхан, чтобы испугаться чужого военного в своих горах. А что его примут за чужого, Талгат не сомневается – трудно узнать в бородатом и абсолютно седом сорокашестилетнем мужчине того мальчишку, что когда-то слушал Алимхана раскрыв рот.

– Мы ждем здесь... – напоминает Фатых.

– Ждите... Подойдете, если позову. Кто-то один. Телефон принесете... – роняет Талгат слова не оборачиваясь.

Тропа крута, но он не смотрит под ноги. Горец, выросший в здешних местах, может позволить себе спускаться по тропе так вот, словно вслепую. Он никогда не споткнется, даже если с закрытыми глазами будет спускаться – в самом деле вслепую, и даже бегом. Это в крови...

Шаг, еще шаг... Неторопливо... А взгляд не отрывается от дороги, по которой степенно, хотя и несколько неуклюже, с чувством возраста, переставляет ноги Алимхан. Когда-то у Алимхана была упругая, быстрая и сильная походка, хотя уже тогда его борода была почти белой. Сейчас эта походка значительно изменилась. Может быть, и сам Алимхан изменился и уже нет смысла в этом разговоре? Может быть, следует просто делать свое дело, забыв про уважение к старику?

Нет... Уважение не может быть былым... Уважение не может просто так пройти и испариться...

Шаг... Еще шаг... Талгат понимает, что старческие глаза заметили его. Их взгляды издалека встречаются. Так издалека, что невозможно еще разобрать выражение лица. Взгляд как магнит... Он притягивает к себе противостоящий взгляд... И не видишь еще его, но ощущаешь...

Спина Алимхана не согбенна, плечи прямы, и голову он держит гордо поднятой, как и раньше. Он сам выглядит таким же, каким выглядел раньше... А что походка? Походка ничего не решает... Это – неизбежность, с которой и Талгату когда-то придется столкнуться, если Аллах позволит ему дожить до преклонных лет...

Шаг, еще шаг...

Талгат спускается на дорогу и выходит из-за самого густого куста на пыльную каменистую поверхность тогда, когда до Алимхана остается десять шагов. Ждет, вглядываясь в узнаваемые черты мужественного лица. Та же горбинка на носу, и даже шрам посреди горбинки, полученный еще в войну, не зарос полностью, те же широко раскрытые вдумчивые глаза. Взгляд прямой и умный. Наверное, Алимхан был в молодости красивым мужчиной, если он до сих пор сохранил привлекательность черт. Людей с такими лицами всегда уважают мужчины и любят женщины.

Старик подходит.

– Здравствуйте, Алимхан! – Талгат прикладывает ладонь к сердцу и уважительно склоняет голову. Нельзя не склонить голову перед тем, кого так уважаешь.

– Здравствуй, Талгат... – спокойно и даже с непонятным вызовом отвечает старик.

– Вы узнали меня?

Легкая усмешка чуть шевелит бороду.

– Почему же я должен тебя не узнать? Разве ты так сильно изменился, что стал совсем другим человеком?

– Но вы же видели меня в последний раз...

– Когда ты в отпуск приезжал из училища... Ты тогда, помню, в Рязани учился... Я тебе еще говорил, что у меня два однополчанина было из Рязани, и жалел, что не знаю адресов...

– У вас хорошая память, Алимхан... Молодой позавидует.

– Не надо никому никогда завидовать, надо свою память иметь, тогда и зависти не будет. А не дал Аллах, тогда просто посмейся над собой, и тоже зависти не будет... Зависть человека, как червь, съедает. Сердце делает рыхлым... Но тебе на память жаловаться грех, если захотел все же со мной увидеться... Помнишь старика...

– Все же захотел увидеться?.. – удивленно переспрашивает Талгат, потому что звучит сказанное так, словно старый Алимхан знает о том, что Талгат здесь, рядом, в горах.

Алимхан согласно кивает, и солнце играет на завитках его шапки из «золотого каракуля»[18].

– Я еще зимой ждал, когда ты заглянешь ко мне погреть ноги... Зима буйная была, не мудрено ноги обморозить. Но тогда, похоже, тебе ноги для другого дела понадобились...

– Если я и убегал, то без чувства страха! – резко покраснев, быстро возражает Талгат. – По большому счету, я сбежал уже из плена...

– Я не видел того, что тогда было... – Голос старика тверд, и Талгату кажется, что ему не верят.

– И я не бросил там своих людей... Не сумей я убежать, они попали бы в руки к федералам, а я вернулся к ним, я их спас... Вывел и переправил в Турцию...[19].

– Не перебивай, когда говорят старшие, – как мальчишке делает старик замечание седобородому собеседнику. – Я не договорил. Я не видел того, что тогда было, но уверен, что ты хорошо себя вел. Я знаю твой характер, я знаю, что ты воин, но тогда я ждал, что ты заглянешь ко мне, чтобы выслушать совет, чтобы спросить, кому нужна эта война... Я сам хотел спросить тебя об этом же – кому нужна эта война? Я и сейчас тебя спрашиваю тоже об этом!

– Это как раз тот вопрос, о котором я и хотел поговорить с вами. – Талгат опять склоняет голову.

– Серьезный разговор не ведется посередь дороги. Мы встретились как два чужих человека... А это не годится для серьезного разговора. Чужие люди могут говорить серьезно, и даже более серьезно, чем хорошие знакомые, но их разговор никогда не способен зародить понимание... Негоже говорить наспех о серьезных делах... Может быть, ты заглянешь в село?

– Пока я туда не собирался... Не хочу попадаться на глаза некоторым людям, которым не могу верить полностью. Но все же, Алимхан, давайте присядем на камни и поговорим немного. Мне не хочется с вами расставаться так быстро, да и дело у меня к вам, скажу честно, есть серьезное... Личное дело, меня касающееся...

Алимхан думает больше минуты. Потом смотрит прямо в глаза ожидающему ответа Талгату.

– Не с каждым человеком в нынешние времена говорить хочется. Прежде чем сесть с тобой для разговора, я хочу спросить тебя: много ты бомб заложил, многих ты людей взорвал?

Талгат слегка суживает глаза, словно солнце мешает ему смотреть полным взором.

– Я в своей жизни закладывал много мин. Я военный человек. И большинство из этих мин сработало. Для того я их и закладывал. Но я понимаю, в чем суть вашего вопроса. Нет, я не террорист и не посылаю «черных вдов» в толпу, чтобы взрывать невиновных. Военный человек должен воевать с военными, я так считаю. Или с властью. Но не с женщинами и детьми...

– Но ты вместе с теми, кто делает это?

– Это на их совести. Им я не подчиняюсь. Я воюю сам по себе...

– Слава Аллаху, я не сомневался в тебе... Но запомни навсегда... Когда великий Шамиль покидал крепость и ехал сдаваться русским, его громко окрикивали со стен, ожидая, что он обернется. Он не обернулся... Почему, как ты думаешь?