миссис Рубинштейн?
В ответ та пожимает плечами. Трилобит несколько раз произнес это самое «могу», а остальное она почти не поняла, так как подслушивала из кухни, а там толстая перегородка. Такая досада эти толстые перегородки. Никакой ясности именно в тот момент, когда в ней сильно нуждаешься. Рубиншейниха прячется за носовым платком, сообщая бесполезные сведения.
Единственное, что я от нее добился, это то, что звонок состоялся около часу дня. Это сходилось по времени с вызовом в телефоне Мастодонта. О чем они говорили? Я чешу затылок. Разговор продолжался минут десять. И большую часть времени Мозес слушал, что ему говорят.
— Может он упоминал имена каких-нибудь потаскух? — встревает благоверная Мастодонта. Она напускает на себя серьезный вид. Сдвигает брови и надувается, изображая темнокожую миссис Коломбо. — Припомни, Рути. Это очень важно.
— Нет, — неуверенно тянет та, — было плохо слышно. Очень плохо. Кажется, они говорили о фруктах.
— Фруктах?
— Ананасы, — поясняет супруга Рухляди. — Кажется — ананасы!
Рита торжественно сообщает, что она все поняла и это код, которым неблагодарные м’даки прикрывают грязные делишки. Все это гнусно и когда Толстый со своим немощным подельником попадут в ее лапы, то лишатся всех выступающих частей тела.
— Конечно, с твоего разрешения, Рути, — милосердно уточняет она.
Ей не терпится приблизить момент мщения, Слониха в нетерпении ерзает на поскрипывающем стуле, а потом предлагает обыскать белье старика Рубинштейна, чтобы убедится в правильности теории. Там мы найдем ответы на все вопросы, утверждает она.
— Ты зря ухмыляешься, мек! — говорит она мне и уверенно вытаскивает нас из-за стола, держа направление на супружескую спаленку.
— Где тут у вас траходромная? — интересуется она у краснеющей миссис Рубинштейн. — Ну, где вы с твоим старым блядуном занимаетесь маджонгом?
Та, беспомощно блеет, что у них там не прибрано, спальня на втором этаже. И вообще это неудобно, потому что везде все раскидано, а она не пылесосила сегодня, так как не ждала гостей. Это слабое сопротивление быстро гаснет под напором решительной Мобалеку.
В ярости супруги Мастодонта есть некое стомегаваттное очарование. Ничем не ограниченная мощь. Задевая бедрами мебель, фурия волочит нас за собой как река мусор. Мы поднимаемся по скромной деревянной лестнице на второй этаж, который полностью занят микроскопических размеров спаленкой супругов Рубинштейн. В нее еле вмещается старомодная кровать с кованным изголовьем и небольшой бельевой комодик с лежащим на нем справочником лекарственных растений. Стены любовного гнездышка четы Трилобитов оклеены кокетливыми розовыми обоями, на которых еле просматривается фамильный герб великого больного: рисунок змея, обвивающего чашу, со скрещенными шприцами под ним. Издали кажется, что на стены густо наляпаны черепа с берцовыми костями Представляя старину Мозеса в этом пиратском интерьере я ухмыляюсь. Он не изменяет себе даже в мелочах.
— Тут не прибрано, — грустно извиняется Трилобитиха, в ответ на это Рита поворачивается к ней спиной и принимается бесцеремонно возиться в ящиках. Сейчас она напоминает панголина, влезшего в термитник. Локти двигаются, миссис Мобалеку что-то бормочет себе под нос. Останавливать ее бесполезно, поэтому я спрашиваю у супруги Рубинштейна телефон Окаменелости и принимаюсь копаться в звонках.
Их много. Пара десятков в день. В основном аптеки, пару звонков в прачечные, шесть — семь неподписанных номеров в одном, из которых я узнаю телефон мадам директор — нашей Бетонной жабы. Два запроса баланса и последний входящий от Мастодонта. Девять минут сорок семь секунд.
Они говорили об ананасах. Я колупаю ногтем край пластыря на левой руке — подарка усопшего гидравлика Чаня. По контуру идет темная полоса накопившейся грязи, поверхность немного измазана синим, под ней темнеет запекшаяся кровь.
Они говорили об ананасах, черти что, а не информация. К чему ее прилепить? Я дополз до верха травинки, настало время шевелить усами. Дальше — зияет полная пустота. Ну, не принимать же за правду безумные выкладки моей толстой спутницы? Как там было?
«Толстый м’дак мне изменииил, Максик!»
Я рассматриваю постельное белье угольно-могильного цвета на кровати. Край травинки. Какие могут быть выводы? Пара звонков, «могу», ананасы и красный лифчик. Толстяк исчез, Рубинштейн исчез.
Я за сигарами, мой поросеночек!
Еще один шаг правой ногой, никак не приближающий к цели. В голову лезет всякая чепуха. Я смотрю в окошко супружеской спаленки, отмечая, что катафалк Рубинштейна припаркован у дома. Получается, что они с Мастодонтом сейчас передвигаются на своих двоих.
— Скажите, миссис Рубинштейн…
— Ага! — Рита торжественно поворачивается к нам. — Что вы на это скажете?
Что мы можем сказать? Благоверная Трилобита застыла с открытым ртом. Творится совершеннейшая фантастика.
Цирк продолжается — мы рассматриваем старомодные дамские панталоны и два патрона девять миллиметров извлеченные из белья великого больного. Зрелище конечно так себе, эротические фантазии эти трусы могут вызвать разве что у паралитика не видевшего женщин пару лет. Вот с патронами другое дело. Их находка выбивает из колеи.
— У Мозеса был шпалер? — глупо уточняю я, начиная медленно сходить с ума.
Руфь отрицательно мотает головой. Потрясенную находками женушку Сохлого теперь придется отпаивать успокоительным. Чем-нибудь убойным, вроде мескаля. Она судорожно вздыхает и шлепается хилым задом на супружескую постель.
— Я тебе говорила, мек! — торжествует самозванная миссис Коломбо. — Мне достаточно включить логику дендукции и все понять! Просекаешь, дурилка? Что бы ты там не говорил. Меня не проведешь!
— Дедукции, Рита, — автоматически поправляю я.
— Дедукции, Максик! — сияет она, — дедукции! Да я одна могу заменить вашу шайку пьяниц. Что там у вас в расследовании? Я все ваши дела могу завершить за пару недель. Если бы вы меньше протирали штаны у Пепе, соображалки лучше работали. Ну, попадется эта свинья мне теперь!
Надо признать Толстуха с размаху посадила меня в лужу. Сладкая парочка ударилась во все тяжкие оставив очевидные доказательства своим вторым половинкам. Какого черта Моба так опарафинился? Прошлые разы стоили Его величеству сокрушительных поражений, нанесенных горячей женушкой. Подбитый глаз и расцарапанная мордень были самым малым наказанием за грехи. Вроде епитимьи у католиков. Но то были легкие бездоказательные делишки, а сейчас дело основательно пахло и могло совсем плохо закончиться. Тем более, что Рита, убедившись в своих подозрениях не приняла бы никаких объяснений.
«Я оторву его причиндалы, Макс!»
