Фламинго хрюкала рядом. Посмотрела на меня и поднялась. Сделала один шаг, потом второй. Оглянулась, махнула рукой и, опираясь о стену, пошла вперед.
Я попытался идти следом, но не смог. Опять что‑то щелкнуло в коленке, а рука напоролась на острый камень. Я уткнулся лбом в острый кусок глыбы, стараясь через острую боль послать нужный импульс в тело. Потянулся к зову, в надежде зачерпнуть из него силы.
Шекхед была здесь. Где‑то глубоко внизу в пещерах. Целая и невредимая. Она ликовала. Это было новое ощущение – радость, ехидство, гаденькое противное удовлетворение. Настолько приторное, что меня чуть не вырвало от злости и возмущения.
Игнорируя силу алмаза, я потянулся к зову. Стал пропускать его в себя и глушить вопивший от ужаса мозг. Будто на медитации, стал отключать лишние мысли и снимать барьеры. А потом отключил голову, блокируя боль, мышечные спазмы, усталость и страхи. Оставил одну простую цель – идти вперед.
И появился намек на силу. Электрическая искорка пробежала по телу, подкидывая импульсы, бегущие через мозг, по мышцам. Я поднялся на четвереньки. Сделал шаг, потом еще один. Одеревеневшие мышцы, разогреваясь, работали все лучше и лучше.
Уже через несколько секунд я догнал ковылявшую Фламинго. Еще через двести метров подхватил Мирного, слепо ползущего по каменной стене. И все это время шел вперед. Тащил уже обоих, не чувствуя ни усталости, ни боли. Как заведенный шаркун – шаг, еще шаг. До тех пор, пока не ослеп.
Ослеп от фар «пираньи», бьющих по глазам. Смутно видел подбежавшие тени. Смутно понимал, что мою ношу кто‑то перехватил, и то благодаря тому, что смог идти быстрее.
– Космос, ты чего такой холодный? – послышался смутно знакомый голос, вроде Саня. – Как сухой лед, аж обжигает.
– Надо ехать, – губы пересохли настолько, что больше пары слов я выговорить был не в состоянии, но продолжал идти, как заглючивший компьютерный персонаж, уперся в «пиранью» и начал обходить ее по кругу.
Меня направили в дверку, помогли забраться и со словами: «пей», что‑то впихнули в руки.
– Это что у тебя там? – спросил Мирный, садясь напротив меня, – Водяра?
– Нее, это мы спирт забодяфили, – Вадик, кривляясь и строя из себя джентльмена, пропустил к нам Фламинго, забрался сам и захлопнул люк. – Много не пейте, он заборифтый.
Я не понял, что я пил. Скрипнула на зубах кислинка не растворившейся лимонной кислоты, а в остальном вода – водой. Если бы Мирный не выхватил у меня из рук фляжку, я бы и не остановился. По телу побежало тепло, и как только к языку и скрюченным пальцам вернулась чувствительность, я схватил Вадика за плечо и потряс.
– Вадик, гони в ЖД‑музей. Очень быстро гони. Связь с ними есть? – я повернулся к Сане, крутящему в руках рацию.
– Десять минут назад была, – он развел руками, как бы извиняясь, что аппарат сейчас молчит. – Леонидыч передавал, что они пытаются эвакуироваться в море, но на всех не хватает лодок.
Стоило включить радиосвязь, так эфир сразу же наполнялся шипением, скрипом и криками на различных языках. Отчетливо выделялся командирский мат Платона и резкие, сложно жеванные, команды камаджоров. На заднем фоне были слышны выстрелы. Потом кто‑то стал молиться на креольском, я узнал голос командира лагеря береговой охраны.
Не знаю, специально ли, или связь выкинула такую шутку, но все остальные замолчали. Только тихий срывающийся звук молитвы, наполненный словами человека, знающего, что они последние. Даже выстрелы смолкли, послышался рев мутантов. Жадное сопение, звенящее на фоне дрожащего голоса. Потом прощание и одиночный выстрел.
– Вадик, поднажми, – я не мог этого слушать, – Дорога свободная же…
За окошком действительно было пусто и чисто. Во всех смыслах этого слова. Дождь, вымывший всю грязь с улиц, закончился. Сквозь тучи выглянуло слабенькое солнце, отражаясь от луж и металлических крыш. «Пиранья» задом выехала из шахты, развернулась и, не разбирая дороги, по трупам, обломкам забора и прочему мусору погнала по прямой.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Нервная, безумная гонка. Безумная от стиля вождения – Вадик делал все возможное, выжимая из бронетранспортера максимум с поправкой на препятствия на дороге. Нервная от бездействия. Я понимал, что ничего не могу сделать, гнал мысли, что все уже поздно. Слишком долго я выбирался из‑под завала, слишком долго гнал по пещерам и карабкался по узким проходам. Слишком долго мы едем. Хотелось выскочить из «пираньи» и то бежать самому, то подталкивать ее каждый раз, когда мы теряли скорость на чьем‑то заборе, чьей‑то сгоревшей поперек дороги машине или скользких остатках мертвяков, набухающих в огромных лужах.
Когда в узкой бойнице появились знакомые силуэты зданий, я еле сдерживал себя. Надо было притормозить, разведать обстановку, найти выживших и объединиться с ними. Но никто в «пиранье» об этом не думал. Запертые ворота Вадик, проломил, не снижая скорости, вместе со ржавым металлом вдавливая в грязь кучку шаркунов.
Проминая толпу, «пиранья» ворвалась во двор и врубилась в ворота музея. Пока Вадик сдавал назад, я успел выпрыгнуть и, скача от забора к балкону, а оттуда по специально сделанным выступам влез на крышу к пулеметному гнезду. Наорал на двух парней, которые пытались хоть как‑то отстреливаться от прущих зомби, а заодно и по мне чуть не пальнули. Где моя сестра они не знали, где Леха, Леонидыч или хоть кто‑нибудь из руководства лагеря – тоже. Уже не надеялись, что выживут, достреливая последние патроны.
Пообещать мне им было нечего.
Я пробежался по крыше, стараясь понять, что происходит. Кричал, звал наших. Но в общем шуме, который издавали зомби – клекот, рычание, треск ломаемых досок, помноженный на беспорядочную стрельбу со всех сторон и грохот строительной техники, не уверен, что услышал бы ответ. Рация надрывалась, но вычленить хоть что‑нибудь ценное было невозможно.
Зомби прорвались в лагерь. Среди жилых и хозяйственных построек, которые добавились вокруг музея, носились зомби, видны были отверстия в земле, оставленные кротами. На стороне выживших в строю был еще один зубастый каток и два небольших, со всех сторон забранных решеткой, погрузчика. Но никакой стройности или слаженности действий, каждый, как волчок, крутился, круша все подряд вокруг себя и пытаясь сбрасывать с себя и давить мутантов.
Чуть дальше в сторону моря дела обстояли лучше, оттянувшись за забор, остатки выживших под прикрытием нескольких техничек, пятились к морю, и еще держали строй. Внутри музея, практически у меня под ногами, тоже шел бой. Люди теснились на крышах вагонов, перекрестным огнем, страхуя друг друга.
Я расслышал женский вопль из дальнего угла, из того самого, где должен был располагаться вагон сестры, и бросился к ближайшему люку. Спрыгнул на пустой вагон и сразу же начал стрелять, сбивая, лезущих на меня прыгунов.
Как чертов ковбой на крыше поезда, палил из «глоков» по сторонам и прыгал с вагона на вагон. Только в лицо не свежий ветер, а гнилая вонь, разлетающихся мозгов.
Может, я все испортил для остатков выживших, незнакомых мне местных мужчин и женщин, но зомби стали давить сильнее. Воодушевились, если такое слово вообще возможно в адрес ходячих мертвецов, и стали кидаться с удвоенной силой.
На соседнем вагоне прямо передо мной, когда я уже взял разбег для прыжка, два прыгуна подловили мужика на перезарядке. Он завозился, никак не мог вставить новый магазин, и пропустил сначала удар по ноге, а потом и острые зубы в шею, когда рухнул плашмя. Секунды не прошло, как его стащили вниз, а за ним и двух женщин, попытавшихся отвоевать его у зомби. Я выпустил короткую очередь вниз, но головы и плечи зомби моментально сомкнулись так, что ни мужика, ни женщин не стало видно. Только вопль, хруст костей и крики съедаемых заживо людей.
