нисколько не возражал, держись
ты такого же образа мыслей, как Аморассан, – конечно, при условии, если бы ты всегда помнил, что всецело зависишь от моей воли и желания, которые как вознесли тебя до высочайшего поста, так могут и низвести до нижайшего.
Бен Хафи. Но даже и такая мысль не внушала Аморассану страха.
Халиф. В самом деле? Тогда чего же он боялся в жизни?
Бен Хафи. Поступить несправедливо.
Халиф. Пока Абдалла оставался здесь, при моем дворе был один человек, который думал так же. Ах, прошлого не вернешь… Продолжай, Бен Хафи.
Бен Хафи. Аморассан, о вождь правоверных, принадлежал к числу немногих, кто в своем восторженном стремлении к добру и справедливости способен замышлять и претворять в жизнь великие планы, для осуществления которых, казалось бы, требуется долголетие допотопных патриархов. Такой человек редко бывает счастлив; а дабы не стать совсем несчастным, он должен обладать достаточной силой духа, чтобы прощать другим любые изъяны, хотя себе не прощает ничего: знание природы тех, с кем и ради кого он трудится, должно оказывать на его сердце не больше влияния, чем оказывают на солнце земные испарения, которые только и могут, что в виде облаков встать между человеческим глазом и царем планет, но под воздействием горячих лучей опять нисходят с небес благодатными ливнями, освежающими и оплодотворяющими землю.
Только тот человек совершенен, кто способен с неослабным рвением трудиться на благо людского рода, хотя каждый день убеждается в порочности людей. Я был бы счастлив узреть подобного человека, но мир еще не видывал такого.
Чувствительнейшее сердце, теплейшее дружелюбие, самая неустрашимая храбрость и самая неутомимая деятельность – вот что отличало Аморассана. Он страстно стремился во всем поступать правильно и хватался за любую возможность сотворить доброе дело. Но человек, действующий с излишними рвением и спешкой, зачастую отклоняется от цели. Он рискует не справиться с поставленной задачей, если не дает себе времени принять все необходимые предосторожности. Он не в состоянии все сделать в одиночку и вынужден нанимать помощников, которых трудно заразить таким же пылким желанием осуществить добротворный план, какое вдохновляло его создателя; более того, порой он даже встречает противодействие со стороны упомянутых помощников, на чей взгляд предложенный план хотя и полезен для общества в целом, но невыгоден для них лично. Аморассан наивно полагал, что стоит ему только доказать направленность своих замыслов на всеобщее благо, как человечество, движимое заботой о своих интересах, тотчас же бросится претворять их в жизнь. Он не понимал, что всеобщее благо – предмет слишком отдаленный и неопределенный, чтобы возбуждать в людях страстное воодушевление, и что лишь очень немногие проявляют горячее рвение и несгибаемую целеустремленность в делах, не сулящих непосредственной личной выгоды. Аморассан думал, что стоит только найти людей, способных выполнить работу, и она, почитай, уже сделана: ведь если у них есть возможность, одного здравого смысла достаточно, чтобы возникло и желание. Он осознал глубокую ошибочность такого своего мнения, когда многое из того, что замышлялось им в духе истинной праведности и со всем пылом широкого человеколюбия, оказалось до неузнаваемости искажено при воплощении. Он в ужасе отшатнулся при виде уродливых плодов своей работы и обнаружил, что пожинает проклятия там, где в поте лица сеял благословения. Однако Аморассан был не настолько слабодушен, чтобы отказаться от своей славной стези из-за трудностей или разочарований. Он утешался мыслью о благости своих намерений, а султан воздавал ему должное, даже когда и двор, и народ роптали. Султан этот (по имени Ибрагим) был человек хороший, чей единственный изъян состоял в том, что он полностью зависел от тех, кому доверял. Он обладал горячим, отзывчивым сердцем, легко возбудимым воображением и был одержим чрезвычайным желанием обрести громкую славу. Обширные блистательные планы Аморассана потрясали и завораживали его. В иные минуты он в пылу восторга перед добродетелью послушался бы своего великого визиря, даже если бы тот посоветовал ему поменять трон на келью дервиша. Любовь к добродетели, отвращение к пороку, готовность к самопожертвованию, стремление к человеколюбию, смелость принять благое решение и силы его исполнить – все это сообщалось султану от Аморассана, но он от природы не обладал тем, что одно только и способно придать длительность перечисленным свойствам и что Аморассан передать ему никак не мог, а именно твердостью характера. Однако сей недостаток оставался тайной не только для самого султана, но даже и для его главного министра.
Первый столь горячо воспринимал все суждения и идеи второго, что оба одинаково радовались видимости взаимопонимания, но в действительности никакие суждения и идеи от самого султана не исходили. Он просто с пылом повторял вечером все то, что с удовольствием выслушивал от своего великого визиря утром. И когда он в точности воспроизводил все слова, жесты и мимику последнего, прямо при нем же, ни у него самого, ни у предмета его подражания не возникало даже мысли, что все участие султана в деле сводится всего лишь к усилию памяти, к которой разум и сердце не имеют никакого отношения.
Среди придворных, окружавших престол Гузурата, числился некий Абу-Бекер, сын верховного кадия[96]. Султан никогда его не ценил и не уважал, но находил занимательным его общество, а от людей, сведущих в придворном искусстве, я слышал, что снискать такого рода приязнь – самый верный способ продвинуться по службе. Друг или фаворит должен внушать определенное воодушевление, которое должно каждый день усиливаться, чтобы не прискучить, и которое, достигнув некой предельной степени, дальше уже возрастать не может: пылкая привязанность остывает, превращаясь в просто уважение, восторг угасает, недостатки становятся заметными, и государь чувствует разочарование. Но человек, выступающий единственно в качестве занимательного собеседника и не претендующий на большее, чем просто развлекать, постепенно и незаметно втирается в благосклонность – и в конце концов правитель настолько привыкает к его обществу, что уже не может без него обходиться. Все это Абу-Бекер прекрасно знал, а потому никогда не преступал границ дозволенного для него; при каждом удобном случае он выражал глубочайшее восхищение султаном и, нарочно принижая себя, ухитрялся выставить достоинства своего владыки в еще большем блеске. Подобное поведение чрезвычайно льстило человеку, для улещения которого оно и предназначалось. В обществе Аморассана Ибрагим не мог не сознавать превосходство своего министра над собой, а в обществе Абу-Бекера он возвышался в собственных глазах и испытывал признательность к виновнику столь приятного чувства. Да, он по-прежнему держался низкого мнения о способностях Абу-Бекера, но ценил его за то, что полагал гораздо более важным достоинством: за безграничное восхищение своей блистательной особой.
